Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 81

Потом очередь дошла до нашего ружья. Полковник посмотрел сначала на Голутвина, затем на меня.

— Кто будет стрелять? — спросил полковник.

Я шагнул к столу.

— Я буду, ваше высокоблагородие, — ответил я.

До этого я десятки раз разбирал затвор, собирал, мерил, гонял вхолостую и испытывал с упора. Теперь нужно было показать комиссии, что вся эта работа дала стрелку: сколько раз он успеет зарядить ружьё, прицелиться и выстрелить за одну минуту.

Я взял ружьё, один раз провёл затвором и проверил ударник и зацеп извлекателя. Патроны лежали слева, как я и просил. Сорок штук: десять прежних гильз, отожжённых после трёх выстрелов, и тридцать новых, вытянутых за неделю по вечерам. Снаряжали при Голутвине, порох и пули — из казённых бумажных патронов.

— Сколько выстрелов успеете? — Полковник поднял глаза от ведомости.

— Десять, — я поправил приклад у плеча. — Опытный стрелок, полагаю, даст двенадцать.

— Отчего же сами обещаете меньше? — поинтересовался полковник.

— Я оружейник, ваше высокоблагородие, — напомнил я. — Десять уже проверил по часам. На двенадцать рассчитываю, но вписывать их в ведомость пока рано.

Секретарь поднял голову от ведомости и записал обе цифры на полях. Полковник посмотрел на запись и кивнул.

Я встал у черты, вложил приклад в плечо и взял первый патрон.

— Начали! — скомандовал секретарь.

Я вложил патрон, дослал затвор и выстрелил. Приклад толкнул в плечо, ствол ушёл вверх. Не опуская ружья, я отвёл затвор назад. Гильза отлетела в сторону. Следующий патрон уже лёг в ствольную коробку. Я закрыл затвор, снова поймал мишень и выстрелил во второй раз.

После третьего выстрела я перестал считать движениями. Считал только выстрелы. Затвор перемещался одинаково, никакого усилия в конце хода не прибавлялось. После восьмого выстрела гильза упала почти мне под сапог. Девятый патрон я взял не глядя, зарядил и выстрелил. Следом — десятый. Едва я выбросил гильзу и потянулся за следующим патроном, писарь поднял ладонь.

— Время! — скомандовал он, глядя на часы.

Я остановился, и патрон остался между пальцами. Затвор был открыт. Я положил патрон обратно на стол, проверил патронник и только после этого опустил ружьё.

В ровике уже считали пробоины, а секретарь ждал. Показчик поднялся и назвал попадания: девять.

— Десять выстрелов, девять попаданий, — объявил секретарь, внося результат в ведомость.

Я положил ружьё на стол, оставив затвор открытым. Голутвин на расстоянии заглянул в журнал:

— У Карле восемь, у Терри шесть, у нас десять, — с явным удовольствием отметил Афанасий Петрович. — А ведь наш мастер не строевой стрелок.

— Пока ваш образец впереди, — подтвердил полковник. — Теперь повторим с одним казённым стрелком, как условились. Каждый из вас знает своё оружие. Посмотрим, что получится в чужих руках.

Именно этого я и ждал. Свои десять я показал. Теперь предстояло узнать, сколько даст моё ружьё человеку, который впервые взял его в руки.

— Перед каждой пробой пусть дважды откроет и закроет затвор без патрона, ваше высокоблагородие, — предложил я. — Чтобы понял, как тот работает. Для всех трёх образцов — одинаково.

Полковник задержал на мне взгляд:

— А двух раз хватит?

— Чтобы понять движение — хватит, — ответил я. — Чтобы к нему привыкнуть — нет. Значит, условия останутся равными.

Мне требовалось не сохранить свои десять выстрелов в ведомости, а получить результат, который повторит чужой человек. Иначе для армии вся наша работа ничего не стоила.

Подумав, полковник кивнул и подозвал казённого стрелка, до этого стоявшего за офицерами.

— Пройдёте все три образца, — распорядился полковник. — Порядок прежний, время то же. Перед каждой стрельбой дважды проведёте затвором без патрона. Никаких подсказок от мастеров.

Стрелок снял перчатки и подошёл к столу. Сначала Карле. Он проверил затвор, попробовал ход, вернул ружьё на место. Потом Терри. С ним задержался чуть дольше, привыкая к переделке. Моё взял последним, отвёл затвор назад, вернул вперёд, проделал всё ещё раз, но не спросил ничего.

Первым снова поставили Карле. Писарь взял часы, и по команде стрелок начал работать. Он не пытался выиграть секунду на первом же патроне и не дёргал оружие после выстрела. Работал так, как должен работать человек, которому потом отвечать за результат.

Когда минута закончилась, секретарь записал:

— Восемь выстрелов. Осечек нет.

Мишень проверили, после чего приступили к испытанию Терри. Стрелок уже знал, чего ждать, и здесь ритм получился ровнее. Оружие почти не уходило с плеча, но каждое заряжание всё равно разбивалось на несколько отдельных движений. Через минуту писарь поднял руку.

Секретарь снова внёс результат:

— Шесть выстрелов. Осечек нет.

Третьим подали наше ружьё. Стрелок взял его без прежней осторожности. Первый патрон, выстрел — затвор уходил назад, и гильза выпадала наружу. Потом новый патрон. После четвёртого он уже не искал рукой рукоять и не смотрел на патронник. Движения сами шли одно за другим.

Я считал выстрелы: десять, одиннадцать, двенадцать.

Почти одновременно с двенадцатым секретарь поднял руку.

— Стой! — скомандовал секретарь.

Стрелок открыл затвор и замер, не опуская ружья с плеча. Секретарь сверился с ведомостью.

— Двенадцать выстрелов. Осечек и задержек нет, — объявил секретарь.

Стрелок опустил оружие и посмотрел на часы:

— Ещё раз, ваше высокоблагородие, — попросил стрелок.

Полковник поднял бровь.

— Этот же образец? — уточнил полковник.

— Этот, — подтвердил стрелок. — Первое движение я мог начать раньше команды.

Секретарь приготовил часы заново. На стол добавили патроны, и стрелок снова занял место у черты.

Вторая минута дала тот же результат: двенадцать выстрелов, ни одной осечки, ни одной задержки.

— Двенадцать, — повторил секретарь, занося число в ведомость.

Полковник посмотрел на меня.

— Ровно столько, сколько вы назвали до испытания, — заметил полковник.

— Я не угадывал, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Я считал движения.

Вымуштрованный на стрельбище стрелок быстрее меня возвращал мушку на цель и брал следующий патрон. На Карле и Терри даже ему приходилось тратить время на лишние движения. Моё ружьё позволило ему использовать свой навык сполна. Я дал десять, он — двенадцать, и его результат радовал меня больше собственного: значит, я создал оружие, которым не только сам умел пользоваться.

Стрелок открыл затвор, проверил патронник и положил ружьё на стол. Несколько секунд он рассматривал механизм, словно пытался найти внутри спрятанную деталь, подарившую ему четыре лишних выстрела.

— Покажите ещё раз, как вы с ним работаете, — попросил стрелок.

Я подошёл к столу, но патронов не взял. Поднял ружьё к плечу и медленно повторил весь цикл вхолостую. Затвор назад; удерживающая ружьё рука уже тянется к следующему патрону. Патрон в ствольную коробку; затвор вперёд. Приклад всё это время остаётся у плеча, ствол — возле линии прицеливания.

Я повторил движение ещё раз. Стрелок взял ружьё и попробовал сам. На третьем движении остановился, вернулся назад и провёл весь цикл заново — уже без паузы.

Один из заводских мастеров, до этого молча стоявший за членами комиссии, шагнул к столу.

— Он не заставил стрелка двигаться быстрее, — сказал заводской мастер. — Он из заряжания лишние движения выбросил.

Секретарь замер с пером над ведомостью. Полковник ещё раз оглядел три ружья. Карле лежало первым, Терри — вторым, моё — у самого края стола, с открытым затвором.

Мастер понял всё правильно. Человек не стал проворнее за одну минуту. Просто моё ружьё требовало от него меньше.

Казённый стрелок отошёл от стола, но далеко не ушёл. Рядом остался и заводской мастер, первым заметивший разницу в движениях.

Полковник взял моё ружьё, дважды провёл затвором и оставил его открытым.

— Кто изготовил образец? — спросил полковник.