Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 68

— Нового ружья казна сейчас не купит — здесь вы рассудили верно, — продолжил генерал. — В арсеналах стоят шестилинейки, и выбрасывать их никто не позволит. За семь лет перебрали больше полутора сотен образцов: сотню с лишним иностранных и около двух десятков наших.

Генерал снял правую перчатку и положил её на край стола.

— Этим летом одобрили систему англичанина Терри в переделке вашего тульского Нормана, — продолжил он. — Окончательный образец должны представить со дня на день. Игольчатую систему Карле ещё испытывают, но к весне, полагаю, примут и её.

Он провёл пальцем по шву перчатки:

— Две переделки за полгода, Иван Тимофеевич, и на них дело не кончится. Горлова с Гуниусом потому и отправили в Америку — смотреть, чем там вооружаются и что можно взять для нас.

— Когда комиссия будет в Туле? — спросил я.

— После Введенья, — был ответ. — Осмотрят казённый завод, затем частные дворы. У кого к тому времени окажется что показать, того и станут слушать.

Теперь у работы был не только чертёж. У неё появился срок.

Вот это уже касалось меня прямо. После Введенья, значит, сначала сход, а потом комиссия. Я знал, чем закончится большая часть того, о чём он говорил. Те двое, которых отправили в Америку, вернутся с винтовкой под чужой фамилией. Капсюльная, которую сейчас готовили к окончательному утверждению, через год станет ненужной. Игольчатая продержится ненамного дольше, а переделка, которой суждено остаться в войсках всерьёз, ещё даже не приехала в Россию.

Сказать это вслух я не мог, да и толку не было бы. Знание конца не вытачивало корпус, не доводило упоры и не делало гильзу.

Генерал надел перчатку и поднялся:

— Задаток у вас, Афанасий Петрович. Срок вы слышали.

Голутвин выпрямился и шагнул к двери, чтобы проводить гостя:

— Извольте не беспокоиться, ваше превосходительство.

Генерал кивнул ему, а мне больше ничего не сказал. Он вышел и закрыл за собой дверь.

Приказчик снова макнул перо в чернильницу, а Голутвин повернулся ко мне:

— Завтра с утра ко мне, Курбатов.

Утром в конторе Голутвин дождался, пока приказчик откроет книгу.

— Выйди, а книгу оставь.

Приказчик помедлил, но спорить не стал. Положил перо рядом с чернильницей и вышел, закрыв дверь. Афанасий Петрович подтянул книгу к себе.

— При заказчике хозяина не поправляют, Курбатов, — тихо сказал Голутвин. — Я срок назвал, ты следом другой. Выходит, либо я собственного двора не знаю, либо вру его превосходительству.

Во дворе такой разговор услышали бы у соседних верстаков. Здесь Голутвин оставил его между нами.

— Если бы я промолчал, Афанасий Петрович, к Рождеству вы действительно оказались бы вралом, — ответил я. — Не потому, что хотели обмануть, а потому, что ружьё не было бы готово. К Крещению будет. За этот срок я отвечаю.

Голутвин поднял глаза от книги:

— Чем отвечаешь?

— Своей долей и своим именем.

Он ещё мгновение смотрел на меня, затем придвинул чернильницу.

— Вот это уже разговор.

Он взял перо. Я прежде не видел, чтобы хозяин сам делал записи в хозяйской книге. Голутвин обмакнул перо, немного подумал и медленно вывел, проговаривая написанное:

— «Его превосходительству ружьё — к Крещению. За срок отвечает Курбатов».

Голутвин поставил точку и подул на строку.

— Не поспеешь — лишний расход пойдёт из твоей доли, — предупредил Голутвин. — Сам срок назвал, сам за него и платишь.

— Согласен, Афанасий Петрович, — ответил я.

Голутвин оставил перо в пальцах.

— Теперь про затвор, — продолжил Голутвин. — Я о нём впервые услышал вчера — вместе с генералом. От собственного оружейника.

— До вчерашнего дня был только чертёж, — ответил я. — Принеси я его вам, вы спросили бы, сколько придётся вложить, что это даст и кому можно продать. Ни на один вопрос у меня не было ответа.

— А теперь появился? — спросил Голутвин.

— Теперь есть комиссия, срок и человек, который приедет смотреть детали, — кивнул я. — Теперь это не затея на бумаге, а работа, которую можно посчитать.

Голутвин прищурился:

— Стало быть, меня ты заранее просчитал?

— В этом — да, Афанасий Петрович, — призныл я. — Вы за пустую мысль денег не дадите. И правильно сделаете.

Голутвин хмыкнул, но не обиделся. Скорее проверил, найдётся ли у него возражение, и не нашёл.

— Угол мой, двор мой, люди мои, — сказал Голутвин. — Что здесь сделано, мимо меня не уйдёт.

— Мимо вас не уйдёт, — согласился я. — Но и без меня тоже. Железо куплено на мою долю задатка, чертёж мой, работа по вечерам моя. Ваши — угол, инструмент и всё, что двор даст днём. Перед сборкой запишем расход и доли. Тогда никто потом не станет вспоминать, кому что принадлежало.

Голутвин покосился на раскрытую книгу:

— Быстро ты полюбил записи, Курбатов.

— Хорошая книга спорит лучше человека, Афанасий Петрович, — ответил я.

Голутвин провёл пальцем по свежей строке.

— Мне покажешь первому, — потребовал Голутвин. — И до комиссии о затворе во дворе никто не узнает.

— Генерал уже знает, — напомнил я.

— Генерал — не двор, а будущий заказчик, — отрезал Голутвин. — Когда приедет, я буду рядом. Остальным пока знать незачем.

— Согласен, Афанасий Петрович. — Я кивнул на книгу. — Записывайте.

Голутвин придержал страницу:

— Когда будут детали?

— К четвергу через неделю. Все пять. — Я задержался у стола. — Для проверки ударника понадобятся капсюли. Испытаю по вечерам, без пороха.

— Капсюли бери под запись. — Голутвин поднял на меня глаза. — Без пороха пробуй сам. Порох получишь только при мне.

— Договорились. — Я кивнул. — До стрельбы без вас не дойдёт.

Голутвин постучал ногтем по обложке книги.

— И запомни, Курбатов: в следующий раз срок сначала называешь мне, — сказал Голутвин. — Если я ошибся — поправляешь до разговора с заказчиком. Один на один я слушать умею.

— А вы прежде, чем обещать, спросите меня, — заметил я в свою очередь. — Тогда и поправлять при заказчике не придётся.

Голутвин задержал на мне взгляд, затем коротко кивнул.

— Сговорились, — сказал Голутвин.

Запись о сроке была справедливой: назвал его я, значит, мне и отвечать. Но Голутвин не запер кузнечный угол, не потребовал чертёж и не попытался отобрать заготовки. Вместо этого он заговорил о расходах и долях. Значит, затвор уже перестал быть для него моей причудой. Он увидел в нём товар.

Голутвин поднял голову к двери.

— Позови приказчика, Курбатов, — распорядился Голутвин.

Я открыл дверь. Приказчик действительно ждал снаружи.

— Заходите, — сказал я приказчику.

Приказчик вернулся к столу, и Голутвин подвинул к нему книгу.

— Перепиши эту строку в наряд, — велел Голутвин приказчику. Затем хозяин посмотрел на меня. — А ты, Курбатов, иди работай. Срок уже пошёл.

Днём я занимался первым заказом с воскресенья. Болванку выбрал сам, как и обещал, и протравил до развёртки. Генеральский ствол шёл третьим.

Вечером вернулся в свой угол. В тисках уже лежал старый обрезок ствола, тот самый, из которого я стрелял ночью во дворе. Тогда он был нужен только для одного выстрела, теперь от него требовалось другое. Пробку я вывинчивать не стал: отрезал казённый конец вместе с ней и с пазом под шпильку. Так же придётся укорачивать казну и у шестилинейки. Потом нарезал на стволе резьбу снаружи.

Патронник вывел заново, под новое латунное донце. Снимал понемногу и каждый раз примерял, пока донце не село как надо.

Корпус сел на наружную резьбу плотно. Я затянул, посмотрел через канал на свет и пропустил через него прямой пруток. Ничего не цепляло, и в тетради появилась первая строка.

Дальше была личинка: два упора я нарочно оставил с припуском. Сразу в размер такие вещи не делают. Можно угадать один раз, но на втором экземпляре уже не совпадёт. Я нанёс краску на оба упора, вставил личинку, закрыл с усилием и открыл. На одном упоре осталось хорошее пятно, а на втором зацепило только край. На первом проходе так и бывает. А нести обязаны оба: если весь выстрел держит один, от него же потом и пойдёт трещина. Может, после пятого выстрела или после пятисотого. Разницы мало. Для того припуск и оставлялся, чтобы снимать там, где краска взялась сильнее, пока оба упора не начнут работать вместе.