Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 69

Я взял шабер, снял немного, снова нанёс краску, закрыл и открыл. Пятно расширилось, но второй упор всё ещё почти не брал краску. Работы здесь было надолго.

Захар Кузьмич подошёл, когда я в четвёртый раз стирал краску. Посмотрел на личинку, на пятно, потом положил рядом с моей рукой свой шабер, развернулся и ушёл к своему верстаку. Я взял инструмент, и он оказался острее моего.

До конца вечера я дошёл только до того, что второй упор начал цеплять краску краем, а на следующий вечер продолжил тем же порядком. К середине работы пятно легло уже на оба упора. Я не остановился и добавил ещё два прохода. Только после этого след стал равномерным. В тетради появилась вторая строка.

Следующим был ударник. Его ограничительный буртик я тоже оставил с запасом. Сначала — мера, капсюли потом. Я собрал личинку с ударником и положил на стол полоску мерной жести. Жало выходило из торца меньше, чем требовалось, как раз примерно на её толщину. Столько я и оставил на доводку.

Снимать пришлось не с самого жала, его длину я уже задал. Я добирал с буртика, совсем понемногу. После каждого прохода собирал снова, мерил, разбирал и снимал ещё. На третий раз приблизился к цели, а на четвёртый вышел в меру. Тогда я положил под жало кружок мягкого свинца и ударил молоточком по хвосту ударника. На свинце осталась ровная ямка.

Только после этого я достал капсюли. Осечка часто начинается ещё до капсюля. Не тот выход ударника — и дальше можно сколько угодно менять пружину, ругать металл и искать сырость. Мера же сразу показывает, сколько не хватает, а капсюль только сообщает, что не хватило.

Я выточил из латуни ещё два донца и в каждом, как в первом, сделал посредине гнездо: в него садился обычный ружейный капсюль солдатского образца. Под ним располагалась маленькая наковаленка. Первый капсюль сработал, второй тоже. После десятого я остановился и осмотрел ударник. Следов смятия не было, и я продолжил. На двадцатом и на сороковом менял донце. На шестидесятом отложил молоточек и посмотрел на стол: шестьдесят капсюлей и шестьдесят срабатываний. В тетради появилась третья строка.

В прежней жизни это называлось стендовыми испытаниями. Узел гоняли отдельно, пока он не переставал преподносить сюрпризы, и только потом ставили рядом с остальными. Порок, найденный в тисках, стоил вечера, а если находили уже в собранном ружье, мог стоить самого ружья. Там стенд был из чугуна, а с ним манометры, самописцы и защитный экран. Здесь же были тиски, обрезок старого ствола, коробка капсюлей и тетрадь, но порядок от этого не менялся.

Я вытер руки. За окнами уже давно стемнело. Пятница заканчивалась, а в тетради было три строки. Извлекателем заниматься я ещё не начинал, как и пружиной.

До четверга оставалось три свободных вечера. В последний надо было ещё показать всё Голутвину, а днём ждал заказной ствол. Я провёл пальцем по двум пустым строкам.

В субботу после поверки я задержался в конторе. Наталья Гавриловна ещё сидела за бумагами. На столе перед ней лежали браковочные листы, квитанции и тот самый чистовой лист, который она оставила у себя после прошлого счёта. Я положил рядом свой журнал.

— Наталья Гавриловна, а можно посчитать, куда забракованное делось? Сколько завод вернул нам на переделку и куда ушло остальное.

Она перелистнула несколько страниц журнала и задержалась на последней.

— Вы здесь уже не брак считаете, — сказала Наталья Гавриловна. — Вы ищете, куда после браковки ушло железо.

— Ищу место, где его след обрывается, — ответил я. — Завод завернул столько замков, а во двор они не вернулись и в лом не попали. Значит, у них нашлась другая дорога.

— Тогда одного вашего журнала мало, — заметила Наталья Гавриловна.

Она подтянула к себе заводские браковочные листы.

Считать пришлось заново. На одном листе значилось, сколько завод завернул. В квитанциях — сколько вернулось к нам для переделки. В моём журнале стояли те же замки и даты, потому что всё вернувшееся я записывал отдельно: что исправляли, что браковали окончательно и сколько времени уходило повторно. Наталья Гавриловна начала сводить строки, а я называл ей по журналу даты, когда она спрашивала. Время от времени она брала другую ведомость, сверяла число, ставила рядом маленькую отметку, а закончив, пересчитала ещё раз.

— Забраковано по листам столько. — Она указала на запись. — А вернули вам на переделку меньше трети. Остальное по тем же листам списано в лом. И подпись под списанием та же.

Я сверил её столбец со своим. По квитанциям во двор вернулось ровно столько, сколько стояло у меня в журнале.

— Есть ещё одно, — сказал я.

Наталья Гавриловна подняла глаза.

— В прошлое воскресенье, уже после испытания, меня остановил у экипажа один молодой господин в венгерке, который первым заказал Голутвину ружьё, — сказал я. — Он показал двустволку, купленную в Заречье у Мокея. Расписка у него сохранилась, а само ружьё я попросил не чистить и не переделывать.

Она ждала продолжения.

— Стволы с заводским пробным клеймом — казённые, переделаны под охотничье.

Наталья Гавриловна медленно положила перо.

— Уверены?

— Клеймо видел, канал мерил, а на дуле остались следы нарезов.

Наталья Гавриловна ещё раз сверила цифры с датами и положила ладонь на чистый лист.

— Теперь это уже не подозрение, — сказала Наталья Гавриловна. — Теперь есть последовательность, которую можно проверить.

Она составила черновик сама: месяц, число забракованных замков, сколько вернулось во двор, сколько прошло как лом и когда вслед за ростом брака завод снижал расценок. Отдельно выписала номера браковочных листов и фамилию под каждой подписью.

К тому времени в контору пришёл Голутвин. По субботам он всегда проверял недельный счёт сам, но, увидев разложенные бумаги, даже не снял кафтана.

— Что нашли? — спросил Голутвин.

Наталья Гавриловна повернула к нему черновик.

— Посмотрите сначала на числа, Афанасий Петрович, — предложила Наталья Гавриловна.

Голутвин сел. Наталья Гавриловна объяснила без догадок: сколько завод забраковал, сколько изделий действительно вернулось, сколько пропало между браковочным листом и дворовым журналом. Затем показала, что снижение расценка каждый раз следовало за всплеском брака. О ружье, купленном у Мокея, она сказала последним. На фамилию приёмщика Наталья Гавриловна только указала пальцем.

Голутвин молча прочёл лист от начала до конца. Потом вернулся к первой строке и прочёл ещё раз.

— Это мой подряд, — наконец сказал Голутвин. — Моё железо, мои люди, моя марка.

Наталья Гавриловна ничего не ответила.

— За забракованные замки завод мне не платил, людям платил я, — продолжил Голутвин. — Брак записывали на мой двор, потом из-за него же резали расценок. А железо, выходит, не в лом шло — его продавали второй раз.

Злость мелькнула в его лице и сразу исчезла. Остался привычный счёт.

Голутвин перестал листать книгу:

— Ружьё точно куплено у Мокея?

— Покупатель сохранил расписку. — Я достал бумажку с записанными размерами.

Хозяин посмотрел на неё, но брать не стал:

— А стволы действительно заводские?

— На них казённые пробные клейма. Размеры я снял. — Я развернул бумажку перед ним. — Теперь нужно сверить их с заводской книгой и номером партии. Тогда за происхождение можно будет ручаться.

— До заводской книги нас никто не допустит, — заметил Голутвин.

— Нас — нет, — согласился я. — Поэтому идти надо к человеку, который вправе её потребовать.

— Кому? — спросил Голутвин. — Не приёмщику же нести бумагу с его собственной подписью?

— Генералу, Афанасий Петрович, — ответил я. — Но не с обвинением. Мы положим перед ним три вещи: расчёт Натальи Гавриловны, ружьё и расписку покупателя. Потом назовём номера браковочных листов. Вывод он сделает сам и сам запросит заводские книги.

Голутвин нахмурился:

— А если не сойдётся?

— Значит, ошибся я. — Я развёл руками. — Потому и прошу сперва сверить записи. Жалобы с вашим именем не будет.