Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 66

— Когда будет готово? — спросил молодой господин.

— Первое ружьё — к Николе, — пообещал Голутвин. — Если Иван Тимофеевич железо пропустит.

Молодой господин отсчитал десять рублей и передал Голутвину:

— Принимайте заказ.

Голутвин достал из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш. Записал имя покупателя, сумму задатка и срок.

Не успел он убрать деньги, как к столу подошёл второй господин.

— А второе возьмёте? — спросил второй покупатель.

— Возьмём, — обрадовался Голутвин. — Цена та же, задаток тот же. Только срок — к Рождеству.

Второй господин тоже отсчитал десять рублей. Голутвин внёс ещё одну строку и перечитал обе вслух, чтобы потом никто не спорил о сроках.

Я в разговор не вмешивался. Цену, задатки и сроки считал Голутвин. Моё ружьё уже сделало всё, что от него требовалось: два человека заплатили за ещё не изготовленные вещи, потому что собственными глазами увидели результат.

Егерь помог мне уложить его обратно в ящик, а когда рядом никого не осталось, сказал вполголоса:

— Хорошо кладёт и идёт ходко.

— На то и мерил, — ответил я и закрыл ящик.

Молодой господин в венгерке догнал меня у возка. В руках у него была двустволка — простая, без гравировки, ложа новая, а стволы старые, перечищенные до блеска.

— Раз уж вы мне делать будете, гляньте и на это. Взял на днях, а кладёт хуже генеральского.

Я переломил её. На казённой части каждого ствола стояло заводское пробное клеймо. Имени мастера не было нигде.

— Где брали, ваше благородие?

— В Заречье, у одного… Мокей его зовут. — Он усмехнулся. — Недорого.

— Когда? — мое лицо оставалось спокойным.

— Во вторник. — Он подумал. — Расписка дома лежит: я без бумаги денег не плачу.

Во вторник. Через пять дней после того, как Мокей пообещал больше не торговать казёнными стволами.

Клеймо ещё не доказывало кражу: завод мог продать стволы как лом. Для обвинения этого было мало, но достаточно, чтобы искать запись о списании.

— До нашего сравнения не продавайте это ружьё и в починку никому не отдавайте. — Я задержал взгляд на заводском клейме. — И расписку сохраните.

Молодой господин нахмурился.

— Вы полагаете, меня обманули?

— Пока рано судить. — Я указал на стволы. — Они старые, заводское клеймо есть, а имени мастера нет. Когда закончу ваше ружьё, отстреляем оба и промерим. Тогда будет о чём говорить с продавцом, если обнаружится неладное. А расписка не даст ему отпереться: мол, впервые вижу, не моё.

Молодой господин ещё раз взглянул на двустволку.

— Разумно, — согласился он. — Ружьё и расписку сохраню как есть.

Я достал нутромер, промерил оба канала у казны и у дула и записал числа на клочке обёрточной бумаги. Предупреждать Мокея я не собирался. Он уже знал, что я умею искать. Пусть пока не знает, что нашёл.

Обратно мы ехали уже в темноте. Снег закончился, а дорогу прихватило тонким льдом, и колёса иногда соскальзывали в колею. Голутвин долго молчал, потом достал деньги и пересчитал один раз, затем второй. Отделил часть и протянул мне:

— Два задатка взял. С этого — твоё.

Я пересчитал полученные пять рублей и убрал за пазуху.

— С понедельника начинаем две колодки. — Голутвин загнул два пальца. — Никанору сам скажешь.

— Скажу. — Я кивнул. — Он просил, чтобы над нашей работой больше не смеялись. Теперь узнает, что её заказывают.

Больше похвалы мне не было. При господах она поднимала цену, а здесь мы снова считали деньги. Условие Голутвина было закрыто, и ружьё стало товаром. Деньги на железо для переделочного затвора к шестилинейке теперь были, мастером меня назвали вслух. На вопрос про отца я тоже ответил вслух и именно так, как хотел. Только до схода этот ответ не доедет. Из тех пятнадцати человек никто не придёт на Введенье и не скажет обществу, что поручается за Ивана Курбатова. А две бумаги в книге Сушкова уже лежали. До схода оставалось пятнадцать дней.

В понедельник приказчик с утра внёс оба задатка в книгу. Никанор Лукич забрал две колодки и унёс к себе.

— Курбатов, к вечеру размеры ему отдай, — сказал Голутвин.

Матвей перехватил меня у верстака:

— Ну? Показал им, где раки зимуют?

— Два ружья заказали. — был мой ответ. — Задатки уже у хозяина.

Матвей уважительно хмыкнул:

— Показал так показал, мерщик.

В обед я пошёл к Сушкову. В лавке всё стояло на прежних местах: конторка, весы, клеймёные гири сбоку. Тихон Ларионович сидел за книгой и поднял глаза, когда я положил перед ним сложенный лист:

— Чего надо?

Я развернул список:

— Полосу, пруток и пружинную сталь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Много?

— По списку.

Сушков взял лист, но читать вслух не стал. Прошёл к складу и вернулся с приказчиком лавки. Через несколько минут на полу у двери уже лежали связки железа. Я выбирал там же, у света: сначала полосу, сбил ногтем рыхлую окалину, проверил, не ведёт ли по длине. Затем пруток: из нескольких выбрал самые ровные. На одном конце продавец обрубил небольшой кусок, и я посмотрел излом. Снаружи всё выглядело нормально.

Пружинную полосу я смотрел дольше. Она была дороже и тоньше. Ошибка там обнаружится позже, чем на прутке.

Наконец Тихон Ларионович спросил:

— Берёшь?

— Беру.

Сушков начал отвешивать металл. Когда весы уравновесились, я достал деньги, полученные вчера от Голутвина в возке. Первые деньги, которые принесло моё ружьё. Я положил их на конторку, и Сушков пересчитал монеты.

— Запиши, Тихон Ларионович: за наличные. — Я дождался, пока он возьмёт перо. — И уговор об обмене: если после травления обнаружится порок, принесу железо обратно. Взамен выберу годное из той же связки.

Сушков поднял голову:

— После чего?

— После травления. Так можно обнаружить скрытый порок. — Я кивнул на отобранный металл.

— А глазами сейчас не видно? — Сушков прищурился на связку.

— Было бы видно, я бы эту полосу сразу отложил. — Я коснулся пальцем раскрытой книги. — Потому и прошу записать.

Сушков пожал плечами и обмакнул перо.

— Отчего не записать? Товар не порченый, бояться нечего.

Открыл книгу, записал покупку, сумму и вес. Отдельно приписал уговор. Я прочитал строку сам. У меня почти не осталось вещей, за которыми не стояла бы чья-нибудь запись. Старую меру вынесли со двора по книге приказчика. Латунь исчезла из Мокеевой книжки только потому, что он сам перечеркнул строку. Теперь здесь стояло другое: «За наличные». И рядом — право вернуть то, что не выдержит проверки. Пока это был единственный способ купить вещь так, чтобы плохое железо не стало только моей потерей.

Сушков ещё раз сверил вес, но книгу закрывать не спешил.

— Две недели, Иван. На Введенье сход.

Он напомнил об этом так же буднично, как только что назвал вес полосы.

— Помню. — Я забрал покупку. — К сроку буду готов.

Железо я унёс во двор. До конца дня оно пролежало у моего верстака. К вечеру, когда хозяйское закончилось, разложил всё по отдельности. Сначала провёл светлые дорожки напильником, потом смочил крепкой водкой. Всё в том же порядке, который теперь стоял в наряде для ствольных болванок. Только теперь железо было моим.

На одной из широких полос тёмная нить проявилась почти сразу. Тонкая, не такая явная, как на англицкой болванке, но достаточная. Я промыл металл и проверил ещё раз с другой стороны. Нить осталась. Полосу отложил к стене отдельно от остальных.

Захар Кузьмич подошёл, когда я уже убирал крепкую водку. Посмотрел сначала на годное железо, потом на отложенную полосу. Провёл ногтем возле тёмной линии и вернулся к своему верстаку.

Во вторник, на Михайлов день, двор не работал, и после обедни я снова пошёл к Сушкову. Полосу положил на конторку протравленным местом вверх. Тихон Ларионович посмотрел, провёл пальцем, после чего открыл книгу, нашёл вчерашнюю строку, прочитал приписку, ушёл к складу и принёс другую полосу из той же связки. Я сверил ширину и толщину, вес оказался тот же.