Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 64

Генерал повернулся к егерю.

— Заряжать и стрелять будешь ты, — распорядился генерал.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил егерь.

На стол высыпали дробь. Сначала гости считали с улыбками, передвигая дробины по одной.

— Проще отвесить шесть равных зарядов, — предложил пожилой господин.

— Равный вес ещё не даёт равного числа, — возразил я. — Одна дробина чуть крупнее, другая мельче. На весах получится приблизительно сто, а нам нужно ровно сто. Иначе после выстрела снова придётся верить расчётам, а я хочу, чтобы результат был виден сразу.

Генерал посмотрел на рассыпанные по столу дробины.

— Курбатов прав, — решил генерал. — Взялись считать — считайте точно.

Голутвин перевёл взгляд с генерала на меня. Изумления он не скрывал. Ещё утром Афанасий Петрович опасался, что его не допустят дальше крыльца, а теперь пятнадцать господ исполняли порядок, установленный его семнадцатилетним мастером.

Голутвин наконец пришёл в себя.

— Делайте, как Курбатов сказал, господа, — поддержал меня Голутвин. — За ружьё он отвечает. Если проверять, то без поблажек ни ему, ни бельгийцу.

Слова Голутвина прозвучали увереннее прежнего. После того как меня поддержал генерал, Афанасий Петрович уже не чувствовал себя случайным поставщиком у чужого крыльца. Теперь на столе лежало его ружьё, а испытание шло по правилам его мастера.

Гости продолжили считать. На втором десятке улыбки исчезли. На шестом один господин сбился, выругался и сдвинул свою кучку обратно.

— Сначала считайте, — посоветовал Голутвин. — Здесь ошибка дороже лишней минуты.

Он принёс обёрточную бумагу, разделил её на шесть листов и стал перекладывать на каждый готовую сотню, чтобы дробь не смешалась.

Когда на столе наконец лежали шесть отдельных кучек по сто дробин, во дворе почти не разговаривали.

Голутвин наклонился к моему уху:

— Ты заставил их дробь считать, Курбатов.

— Так вы же сами меня поддержали, Афанасий Петрович. — Я едва удержался от улыбки.

— А куда деваться? Раз уж ты при всех предложил — отступать поздно. — Голутвин покосился на гостей. — Только я думал, они егерю велят. А они вон сами, по одной… Генерал тоже.

— Зато когда наше возьмёт верх, со счётом спорить не станут. — Я чуть улыбнулся. — Сами ведь считали дробины.

Голутвин повернулся ко мне:

— Ты сперва выиграй, Курбатов. Потом улыбаться будем.

Ещё ни одно ружьё не выстрелило в мишень, а правила испытания господа уже приняли, выполнили и начали считать своими. Теперь любой результат принадлежал не мне — он принадлежал всем, кто стоял возле стола.

Дробь зарядили при всех, и первым стрелял «бельгиец». Егерь встал на черту и выстрелил. Лист сняли. Двое господ сами обвели круг вокруг густой части и насчитали сорок пять дробин. Записали прямо на листе.

Следующим стреляло моё ружьё — той же дробью и с той же черты. Отверстия считали двое, вслух, и к пятидесяти голоса у них стали тише. Насчитали семьдесят. Лист положили рядом с первым, и молодой господин в венгерке наклонился над ними так низко, будто собирался пересчитать сам.

— Дробь точно в зарядах одинаковая? — предсказуемо засомневался молодой господин в венгерке.

— Все шесть сотен отсчитаны из одной чаши и вашими руками, — напомнил я. — Но сомнение проверяют, а не отбрасывают. Следующие два заряда пересчитайте дважды. Потом сами решите, какой пойдёт в бельгийца, а какой — в моё ружьё. Я к ним даже не прикоснусь.

Генерал посмотрел на молодого господина.

— Пересчитайте, — распорядился генерал. — Чтобы к дроби больше не возвращаться.

Две следующие сотни разобрали заново. Сначала считал молодой господин, затем его результат проверил пожилой мужчина с бакенбардами. После этого генерал сам указал, какой заряд отдать каждому ружью.

Егерь при всех зарядил оружие и выстрелил с той же черты. Листы сняли, круги обвели заново.

— У бельгийца сорок восемь, — объявил молодой господин после подсчёта.

Он перешёл ко второй мишени и считал уже молча.

— У ружья Курбатова семьдесят три, — произнёс молодой господин.

Теперь цифры назвал тот самый человек, который усомнился в дроби. Больше на неё никто не ссылался.

Третью сотню для каждого пересчитали молча. Выстрелили оба: бельгиец положил в круг сорок четыре дробины, моё — шестьдесят девять. Листы сняли и передали по кругу. Один господин приложил их друг к другу, другой пересчитал отверстия ещё раз, третий пошёл к доске и посмотрел на неё сам.

Генерал сложил мои три листа стопкой и сказал всей компании:

— Три листа подряд, господа. Один лист бывает всякий, но три на удачу не спишешь.

Возражений больше не было. Генерал ещё раз глянул на три пары листов и повернулся ко мне.

— Три выстрела подряд случайностью уже не назовёшь, — сказал генерал. — Хорошая работа, Курбатов.

— Листы остаются у вас, ваше превосходительство, — я указал на пробоины в бумаге. — Если кто усомнится в нашем счёте, сможет пересчитать сам. Хоть завтра, хоть через год.

Генерал одобрительно кивнул.

— Вот это мне нравится, — произнёс генерал. — Не «поверьте мастеру», а бумага с отверстиями.

— Во дворе ружьё показало то же самое, ваше превосходительство, — вступил Голутвин. — Мастер Курбатов не на одном удачном выстреле сюда приехал.

Афанасий Петрович говорил спокойно, но смотрел на меня так, будто только сейчас понял, что именно выросло в углу за его горном. Он больше не держался у края стола. Теперь Голутвин стоял рядом со мной и открыто называл ружьё работой своего двора, а меня — своим мастером.

Под рёбрами разлилось знакомое тепло. Не от похвалы — от трёх серий, лёгших именно туда, куда я рассчитывал. В прежней жизни такое чувство приходило на полигоне, когда расчёт впервые превращался в отверстия на мишени.

Молодой господин в венгерке дождался, пока разговоры стихнут.

— Курбатов, — обратился ко мне он. — Я над вашим ружьём смеялся. Напрасно.

— Вы зато считали честно, — ответил я. — Остальное уже неважно, ваше благородие.

Кто-то усмехнулся, но теперь не над ружьём.

Генерал положил бельгийца рядом с моей одностволкой.

— Моё ружьё богаче отделано и стоит наверняка дороже, — сказал генерал. — А дробь кладёт хуже. Отчего?

— Потому что отделка работает на глаз, а дробь ведёт ствол, — ответил я.

Я указал на дульную часть своего ружья.

— Последние полтора вершка канал понемногу сужается к срезу, — продолжил я. — Сужение едва заметно, но оно не даёт крайним дробинам сразу разлететься в стороны. Поэтому до мишени их доходит больше.

Генерал поднял ружьё к свету и заглянул в канал.

— И вся хитрость только в этом? — спросил генерал.

— Замысел простой, ваше превосходительство, — кивнул я. — Но замысел ничего не стоит, если мастер не выдержит сужение ровным. Сделает меньше — разницы не будет. Переберёт — дробь начнёт мять и разбрасывать. Нужно не просто сузить ствол, а оставить ровно столько металла, сколько требуется.

Генерал снова посмотрел на три мишени.

— Значит, придумать мало, — заключил он.

— Придумать — это только начало, — ответил я. — Потом нужно сделать и как минимум трижды получить один результат.

Голутвин провёл ладонью по крышке нашего ящика и выпрямился:

— А Курбатов сделал, ваше превосходительство. Все три раза — как видите.

После первой пробы все вернулись в дом погреться. Снег почти перешёл в дождь, сапоги облепила грязь, рукава отсырели. В большой комнате снова шумел самовар, разливали водку, а три мои мишени разложили на отдельном столе. Их продолжали сравнивать и пересчитывать.

Я задержался у печи лишь настолько, чтобы пальцы снова начали свободно сгибаться, и первым вышел во двор. Кучность мы уже доказали. Теперь предстояло проверить то, чего не показывала ни одна мишень: как ружьё поведёт себя после десяти выстрелов подряд.

Я первым вышел во двор и поставил ружьё на стол. Не успел развернуть холстину, как за спиной открылась дверь. Генерал заметил меня из окна и вышел, застёгивая сюртук. Следом появились Голутвин и молодой господин в венгерке. Услышав разговор, остальные гости тоже начали покидать тёплую комнату.