Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 62

Голутвин говорил без обиды, просто обозначал своё место среди тех людей.

— Зато соберутся там нужные господа, — тише добавил Голутвин. — Через них слово и до комиссии дойдёт.

Вот ради этого стоило ехать. После визита штабс-ротмистра Голутвин терпел лишнее внимание только тогда, когда видел в нём будущий заказ.

— О ружье говорить будешь ты, — решил Голутвин. — Цену назову я. А про ствол, сужение и бой объяснишь сам. Меня первым же вопросом собьют, и только дело испорчу.

Впервые Афанасий Петрович прямо признал, что в моей части работы доверяет мне больше, чем себе.

— Тогда испытание проведём так, чтобы к результату не придрались, — сказал я. — Из обоих ружей стреляет один человек. Расстояние и заряды одинаковые. Дробь на листах считают хозяева, не я.

Голутвин нахмурился.

— Почему сам стрелять не будешь? — спросил он. — Своё ружьё ты лучше знаешь.

— Именно поэтому, — заметил я. — Если стрелять и считать буду сам, проигравшие скажут, что я подогнал результат. Нам мало оказаться правыми. Нужно, чтобы они сами это увидели и сами сосчитали.

Приказчик наконец поднял голову от книги. Голутвин несколько секунд обдумывал мои слова, потом кивнул.

— Ладно, — согласился Голутвин. — Пусть хоть сам генерал стреляет. Главное, чтобы из обоих.

— Кто именно — неважно, — подтвердил я. — Лишь бы условия были одинаковыми.

— Запиши, — велел Голутвин приказчику. — Чтобы потом ничего на ходу не придумывали.

На этом разговор закончился. К вечеру о предстоящем испытании знал уже весь двор. Откуда разошлась новость, выяснять не имело смысла.

Никанор Лукич подошёл, когда я укладывал ружьё в ящик.

— Дай ружьё, Курбатов, — сказал Никанор Лукич.

Я равнодушно протянул. Мне не жалко.

Он переломил ружьё, провёл большим пальцем по стыку ствола с колодкой, закрыл. Потом снова открыл, посмотрел на извлекатель и отдал обратно.

— Держит, — сказал Никанор Лукич, возвращая мне ружьё.

Он уже собрался уходить, но задержался и посмотрел на ящик.

— Покажи им в воскресенье, как наши ружья бьют, Курбатов, — добавил Никанор Лукич. — Чтобы больше не смеялись.

— Покажу. — Я уложил ружьё на место. — Потом сами попросят такое же.

После этого Никанор кивнул и вернулся к своему верстаку.

Молодой ложевщик выглянул из-за стружки.

— Гляди, мерщик, — поддел меня ложевщик. — Привезёшь заказ — хозяин скажет, что не зря на тебя потратился. Не привезёшь — припомнит даже тот орех, которого ты не разрешил в ружье.

Матвей подошёл позже. На этот раз он не улыбался.

— Мерщик, — окликнул меня Матвей.

— Чего тебе? — спросил я.

— Перед отъездом заряды ещё раз вместе проверим, — предложил Матвей.

— Проверим, — согласился я.

Матвей довольно кивнул и вернулся к работе.

Слова «при людях» мы с Голутвиным понимали по-разному. Он думал о генеральских гостях — людях с деньгами, связями и возможными заказами. Я думал о Заречье, где со дня у Казанской вслед мне повторяли: «Весь в отца». И о сходе на Введенье, где общество решит, найдётся ли человек, готовый за меня поручиться.

В воскресенье никого из слободы рядом не будет, но о стрельбе в Заречье узнают. Голутвин уж точно не станет молчать, если его ружьё побьёт генеральского бельгийца. Отца это не оправдает — тут нужны доказательства. Зато на сход я приду мастером, чью работу признали при людях. Такого уже труднее оборвать словами: «Молод ещё, помолчи».

По вечерам я снова доставал второй лист, тот самый, который не понёс Голутвину. Справа на нём всё ещё стояло: «Переделочный. Для комиссии». Только по рисунку железа не закажешь: нужны были размеры.

Я положил рядом линейку, калибр и чистый лист и начал чертить: сначала корпус, потом личинка, ударник, извлекатель, боевая пружина. Каждую строку я начинал одинаково: название, размер, количество. Так писал списки всю прежнюю жизнь. Рука успевала поставить графы раньше, чем я задумывался, как их назвать. Некоторые размеры приходилось переснимать по два раза. Где-то оставлял припуск, иногда, наоборот, убирал его сразу, потому что лишний металл потом мешал бы сборке.

Через два вечера рисунок почти перестал быть нужен, а через четыре у меня был список. Я перечитал его сверху вниз и свёл в рубли всё сразу: железо и вечера, которые уйдут на обработку, если днём хозяйская работа не подпустит к своему углу. Так ведёт счёт Наталья Гавриловна. В рублях получалось больше, чем у меня было. И до конца ноября столько всё равно не появится. Значит, воскресенье теперь было уже не только спором Голутвина. Если ружьё даст ему заказы, часть денег достанется и мне. Другого способа получить их раньше расчёта пока не было.

Я сидел за столом и переносил на чертёж последний размер, когда Пелагея поставила рядом кружку.

— У колодца опять про тебя говорили. — Пелагея отодвинула кружку подальше от чертежа.

— Что на этот раз? — Я дописал размер и поднял голову.

— Будто ты хорошее железо бракуешь. — Бабка так и не отпустила ручку кружки. — Как Тимофей.

Она осталась стоять возле стола.

— Он ведь тоже первым понял, что железо негодное, — тише добавила Пелагея. — И тоже был прав. Только его никто не послушал.

Я отложил карандаш.

— Отец был прав, — твёрдо сказал я. — И я это докажу.

Пелагея посмотрела на меня так, будто боялась поверить.

— Теперь-то что уже докажешь? — Пелагея посмотрела на разложенные передо мной листы.

— Что казённую сталь подменили, а недостачу свалили на отца. — Я отложил карандаш. — Меры с клеймами есть, записи из двух книг и заводские листы тоже. Чего не хватает — найду до схода. Там уже придётся разбираться, кто что принял и куда дел хорошее железо.

— А если опять не захотят слушать? — Бабка сжала край передника. — Его ведь тоже обрывали.

— Значит, попрошу объяснить, откуда взялись клейма и записи. — Я повернулся к ней всем корпусом. — Меня можно оборвать. Только железо от этого не исчезнет, и числа в книгах другими не станут. За отцовское имя я ещё поборюсь, бабуль.

Пелагея медленно провела ладонью по краю стола.

— Хоть бы раз услышать при людях, что он не вор.

— Услышишь, бабушка. — Я накрыл её руку своей.

Пелагея сжала мои пальцы и немного постояла рядом. Потом положила передо мной хлеб.

— Поешь хоть. Опять до ночи просидишь.

К печи она отошла уже расправив плечи, а я снова взял карандаш.

К субботе размеры были готовы. Лист я сложил и убрал туда же, где лежал правый контур, после этого занялся гильзами. Тянуть ровно десять не стал, а сделал двенадцать. Матрица была одна и та же, латунь тоже, но этого было недостаточно, потому каждую готовую гильзу я пропускал через стальное кольцо с моим клеймом. Кольцо я делал ещё вместе с матрицами, и гильза должна была пройти свободно, без нажима. Одна в кольцо не пошла: стенку слегка повело. И на предпоследней кольцо остановилось у донца: его раздало больше, чем следовало.

Остальные десять гильз прошли проверку, и я сложил их в холстину. Гильза, которой не веришь, в ружьё не идёт. Нужно десять выстрелов — значит, годных гильз должно быть десять, а тянуть приходится с запасом. Кольцо я убрал в карман, рядом положил нутромер. На этом приготовления закончились.

В воскресенье с утра пошёл первый снег.

Он ложился на дорогу, на крыши, на плечи прохожих и почти сразу превращался в воду.

Ящик с ружьём всю дорогу я держал на коленях. Голутвин сидел напротив и первые полверсты молчал, но потом напомнил:

— Я цену назову. — Голутвин подался ко мне через возок. — Остальное твоё.

— Помню. — Я придержал ящик на коленях, когда колесо попало в колею. — Вы продаёте, я показываю, за что платить.

Больше мы к этому не возвращались.

Дом стоял за Тулой, в стороне от большой дороги. Деревянный, широкий, с длинным крыльцом и отдельной псарней сбоку. Собаки заголосили ещё до того, как возок свернул к воротам. Во дворе ходил егерь со сворой, двое конюхов возились у сарая.