Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 61

Про жандарма я не упомянул. Не из жалости к Мокею. Чужую силу легко позвать, но нельзя заставить остановиться там, где тебе удобно. Начнут с него, а закончат мной.

Мокей постучал пальцем по столу:

— Выходит, теперь по всякой железке прежнего хозяина найдёшь?

— По всякой — нет, — покачал головой я. — Но казённое железо при желании проследить можно.

— И понесёшь всё это куда следует? — прищурился Мокей.

— Если бы собирался, сейчас сидел бы не здесь, — я положил руки на стол. — И не говорил бы с тобой.

Улыбка Мокея стала спокойнее:

— Вот теперь говоришь по делу, — признал он. — Чего хочешь?

— Две новые строки вычёркиваешь, старые долги больше не поднимаешь, — перечислил я. — И казённых стволов больше ни у кого не покупаешь и никому не продаёшь.

Мокей помолчал, прикидывая цену моих условий.

— Полезного человека иной раз себе дороже за горло держать, — произнёс он наконец. — А пяти замков твоих я всё равно не дождусь. Это я ещё к Покрову понял.

Мокей взял перо и перечеркнул сначала строку о латуни, затем запись об англицкой стали. Каждую отдельно. После этого повернул книжку ко мне:

— Этих долгов нет.

Я проверил записи и потянулся за калибром, но Мокей ещё не закончил.

— Старые девятнадцать останутся, — сказал он. — Книжка моя, портить её не стану. Но взыскивать по ним не буду и на сход не понесу. Казённых стволов тоже больше не беру. Пока ты держишь слово, я держу своё.

Старые строки в его книжке мне не нравились. Но заставить Мокея вычеркнуть их я не мог, а его слово теперь держалось не на честности. Стоило ему поднять прежние долги — и я начинал искать казённое железо. Это было не доверие, а равновесие. Зато две новые записи исчезали, угроза семье отступала, а торговля казёнными стволами прекращалась. На сегодня этого хватало.

— Договорились, — бросил я.

Я уже собирался убрать калибр, но задал ещё один вопрос:

— Два года назад казённое железо через тебя проходило?

Мокей не ответил сразу.

— Проходило, — признал он наконец.

— И ствольная полоса тоже? — насторожился я.

— И полоса бывала, — кивнул Мокей.

— Хорошая? — продолжил я. — С казённым клеймом?

Мокей задумался, перебирая пальцами край страницы.

— Железо было хорошее, казённое. — Он помедлил. — Только клеймо сбили ещё до меня. Полоса через несколько рук прошла, прежде чем ко мне попала.

— Отец был среди этих людей? — Я прямо посмотрел на Мокея.

Мокей ответил хмурым взглядом.

— Тимофей ни разу не приносил мне железа, — твёрдо ответил Мокей. — Такое я бы запомнил.

Теперь оставалось понять, сколько стоили его слова за пределами этой комнаты.

— На сходе это повторишь? — Я оставил свёрток незавязанным.

— Нет, Ваня, — без раздумий ответил Мокей. — С тобой о долгах я договорился. А против Ковригина открыто не пойду.

Я не стал спрашивать почему. Кто подтвердит такое при людях, следующим вопросом получит: откуда знаешь? Этого вопроса Мокей себе позволить не мог.

Я спросил другое:

— Значит, Ковригин тебе железо приносил?

Мокей закрыл книжку и отодвинул к самовару. Этого ответа мне хватило. Своё правило — не называть имени раньше доказательства — я нарушил сознательно: имя прозвучало перед человеком, который мог знать ответ. Калибр и старую меру я дозавернул обратно в тряпицу.

— Железо тебе всё равно понадобится, — сказал Мокей. — Хорошее достану. Не такое, как эта англицкая болванка. Полосу, пруток — что для ружья потребуется. Заплатишь после.

О стволе Мокей мог узнать от Сеньки. Но о прутке я мальчишке не говорил. Это обсуждали только во дворе Голутвина. Оттуда Мокею приносили не одни слухи: кто-то следил, какое железо я брал и чего мне недоставало.

Показывать, что я это понял, не стоило. Что действительно стоило, так послать Мокея куда подальше:

— Больше у тебя ничего не возьму.

— Ваня, ты ведь знаешь: у Голутвина найдётся не всё, — заметил Мокей.

— Знаю, — и не думал я переживать, затягивая тряпицу вокруг калибра и старой меры. — Но новых строк обо мне в твоей книжке больше не будет.

— Жаль, — вздохнул Мокей. — Ну, как знаешь.

Я поднялся из-за стола.

— За латунь всё равно заплачу. — Я задержался у стола, уже держа свёрток под мышкой. — Её я использовал.

Мокей даже не потянулся к книжке.

— Строка вычеркнута, — сказал он. — Долга больше нет.

— Долга нет, — согласился я. — Но латунь пошла в мою работу, и за неё я заплачу отдельно. Без новых записей. Чтобы потом ты не объявил, будто в моём ружье есть твоя доля.

Мокей прищурился. Эту причину он понял сразу.

— Тогда по нынешней цене, — предложил Мокей.

Ага, кончено, не на того напал.

— По той, которую ты назвал, когда отдавал латунь.

Мокей усмехнулся:

— Ладно, Ваня. Принесёшь деньги — возьму. От серебра я ещё не отказывался.

Именно поэтому я хотел заплатить. Бесплатная латунь в руках Мокея однажды могла оказаться дороже купленной.

Две строки Мокей перечеркнул, но книжку оставил у себя. Расписки у меня не было, а девятнадцать старых записей никуда не делись. При желании он мог снова предъявить весь счёт. Только теперь знал, чем я отвечу. Оставалось убедиться, что запомнил.

Уже у двери я остановился.

— И ещё одно, Мокей, — обернулся я. — Если эти две строки появятся снова или через тебя пройдёт ещё один казённый ствол, договариваться во второй раз я не приду.

— А что сделаешь? — спросил Мокей.

— Начну искать, — сказал я. — По мерам, клеймам, заводским книгам и покупателям. А когда найду, разговаривать буду уже не с тобой.

Мокей несколько секунд смотрел на меня, оценивая не угрозу, а то, сколько за ней могло стоять правды.

— Умён ты, Ваня. — Он помолчал, не отводя взгляда. — В отца.

Про отцовский ум я уже слышал. Но сейчас Мокей напоминал, чем отец кончил. Предостерегал или обещал мне то же самое — уточнять я не стал.

— Потому и помню, что с ним сделали. — Я взялся за дверь. — Второй раз так не выйдет, Мокей.

В прежней жизни мои слова подкрепляли должность, подпись и сроки. Здесь у меня не было ничего из этого. Моим единственным рычагом оставался страх Мокея перед тем, что я могу найти. Главное — не дать ему понять, как мало у меня пока было на руках.

На улице уже стемнело. До дома я дошёл пустыми переулками, а перед сном записал дату, имя Мокея и все условия сделки. Эта бумага не доказывала его обещаний. Она отмечала день, после которого любое нарушение становилось не случайностью, а сознательным выбором.

В пятницу Голутвин позвал меня в контору. Приказчик сидел сбоку с раскрытой книгой. Афанасий Петрович стоял у окна и, когда я вошёл, сразу обернулся:

— Целого бельгийца нашли, покупать не пришлось.

По тому, как он это сказал, второе радовало его не меньше первого.

— За Тулой у одного господина дом. По воскресеньям туда охотники съезжаются. Половине из них я ружья продавал, половине ещё продам. В прошлый раз разговор зашёл про бой. Я и сказал, что у меня теперь ружьё есть, которое льежского лучше кладёт.

— Поверили? — спросил я.

— Посмеялись, — Голутвин поморщился, вспомнив тот разговор. — Но один отставной генерал заинтересовался. У него своё льежское ружьё, целое, не чиненое, как моё. Предложил привезти наше и отстрелять оба рядом.

Приказчик перестал писать, хотя головы от книги не поднял.

— Поедем в следующее воскресенье, — продолжил Голутвин. — Раньше генерал принять не может.

— Значит, успеем подготовиться. — Я принялся загибать пальцы. — Ружьё проверить, патроны приготовить. Недели хватит с лихвой.

— Тебе легко говорить, — проворчал Голутвин, постукивая пальцами по столу.

— Наше ружьё положило в круг семьдесят дробин из ста, — напомнил я. — В генеральском дворе оно хуже стрелять не станет.

Голутвин махнул рукой и отошёл к окну.

— В ружье я верю, Курбатов, — сказал Голутвин. — Только меня туда не за стол зовут. Я для них поставщик: товар покажу, цену назову, заказ приму — и ступай со двора.