Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 58

— Обязательно, Афанасий Петрович, — ответил я. — Один удачный выстрел можно списать на случайность. Три одинаковых уже нельзя. С целым бельгийцем увидим предел обоих стволов.

Три выстрела дали один ответ: ствол держал, гильза выходила свободно, сужение раз за разом собирало осыпь. На сравнение с исправным бельгийцем теперь можно было идти без оговорок.

Я передал мишени приказчику, чтобы результаты внесли в журнал, и вернулся к верстаку.

К вечеру двор почти опустел. Я уже собирал инструмент, когда Захар Кузьмич подошёл с обычной ствольной болванкой. Завтра её должны были ставить в развёртку. Старик положил заготовку передо мной.

— Ну что, мерщик, мою тоже посмотришь? — спросил Захар Кузьмич.

Я поднял на него глаза. Утром он сам мог бы снять контрольные полосы, однако болванку принёс мне.

— Посмотрю, — я протянул руку за стволом. — Только всю длину проверю. У казны металл может быть чистым, а дальше — с пороком.

Я зажал заготовку в тисках и снял несколько продольных полос. На первой металл потемнел ровно. На второй почти сразу проступила тонкая тёмная нить.

Захар Кузьмич наклонился ближе.

— Царапина? — спросил ствольщик.

— Сейчас проверим, — ответил я.

Я промыл полосу, обработал канал и отнёс болванку к щиту. Захар Кузьмич сам встал на меловую черту, поймал свет и долго поворачивал заготовку. Затем подошёл к окну и провёл ногтем по тёмной нити.

— Насквозь пошло, — сказал Захар Кузьмич. — Поставил бы в развёртку, а на пробе могло разнести.

Он понёс болванку к лому, но возле горна остановился и повернулся к ствольщикам.

— С этого дня ни одной болванки в развёртку без проверки Курбатова, — распорядился Захар Кузьмич.

Молотки продолжали стучать, у горна шипела вода, но его услышали все.

Голутвин ещё стоял возле конторы. Он посмотрел сначала на забракованную болванку, затем на меня.

— Сколько работы сберегли? — Голутвин посмотрел на отложенную заготовку.

— День ствольщика уж точно, — я отодвинул её от годного железа. — Дойди дело до пробы, потеряли бы готовый ствол, а то и всё ружьё. И хорошо, если только ружьё.

Голутвин повернулся к приказчику:

— Записывай в наряд: проверка ствольных болванок — за Курбатовым.

Приказчик раскрыл книгу:

— По субботам?

— Перед каждой развёрткой, — уточнил Голутвин. — И отдельной работой. За пользу платить надо, иначе пользы надолго не хватит.

Перо заскрипело по бумаге. Ещё утром я доказывал, что умею сделать хороший ствол. К вечеру без моей проверки на дворе запрещалось начинать новый.

Я убрал бутылку с крепкой водкой в ящик и закрыл крышку.

Утром Голутвин рассчитывал двор. Перед праздником деньги выдавали раньше обычного. Люди по одному заходили в контору, расписывались кто как умел, забирали своё и выходили. Когда дошла очередь до меня, Афанасий Петрович отсчитал монеты на стол.

— Шесть рублей жалованья, — Голутвин отсчитал монеты и добавил ещё несколько. — За субботы рубль двадцать. Получай: семь рублей двадцать копеек.

Я пересчитал деньги и сдвинул их в стопку.

— Всё до копейки, Афанасий Петрович.

— Наталья Гавриловна считала, — хозяин усмехнулся. — У неё копейка не потеряется.

Сама Наталья Гавриловна сидела за другим краем стола и даже не подняла головы.

Я убрал деньги за пазуху. Пять рублей пятьдесят восемь копеек из них уже принадлежали Сушкову. После уплаты долга у меня останется рубль шестьдесят две копейки — немного, зато впервые за два года Курбатовы больше не будут должны обществу.

Голутвин вскоре уехал. Во дворе ещё не успели разойтись после выплаты, когда я вернулся в контору с журналом. Наталья Гавриловна перекладывала бумаги из одной стопки в другую.

— Опять считать? — Перо она не отложила.

— Один подряд, Наталья Гавриловна. Заводской, по замкам, с лета. Что сдали, что приняли, что завернули, сколько заплатили и по какому расценку.

Теперь она подняла голову.

— Подряд хозяйский, а считать просите вы. Зачем?

— Хочу понять, сходится ли. У меня записана каждая переделка, у вас — что за них плачено. Порознь это ничего не значит.

Наталья Гавриловна встала, подошла к шкафу и достала несколько папок. Заводских книг у неё не было, зато были бумаги, которые завод сам выдавал подрядчику: приёмные квитанции, браковочные листы, расчётные ведомости и объявления о новом расценке. Она разложила всё по столу.

— Журнал давайте. И читайте мне по партиям: сколько своих завернули до сдачи.

На первой партии вышло семь. На второй меньше, на третьей ещё меньше: после общих мер, после субботней поверки, после пружин двор почти перестал возвращать замки на переделку. Это я знал и без неё. Наталья Гавриловна считала другое — откладывала квитанции, щёлкала костяшками и вела свой столбец рядом с моим.

— Ещё раз, — сказала Наталья Гавриловна, дойдя до последней строки. — Только теперь отделим то, что возвращали у нас во дворе, от того, что браковал завод.

Мы снова прошли все партии — месяц за месяцем.

Наталья Гавриловна свела последние числа и остановила счёты.

— После введения ваших мер переделок во дворе стало почти втрое меньше, — сказала она. — А заводского брака, наоборот, прибавилось. И за те же замки нам теперь платят меньше.

Она положила передо мной объявления о новых расценках. Я разложил их по датам рядом с браковочными листами.

— Сначала растёт брак, — сказал я. — Через месяц завод снижает расценку.

— Именно так, — подтвердила Наталья Гавриловна. — И не один раз.

Я передвинул второе объявление, потом третье. Порядок повторялся: больше забракованных замков — ниже плата за следующую партию.

— Один раз я бы ещё поверил в ошибку, — я разложил три листа рядом. — Но здесь каждый раз одно и то же: брака больше, плата ниже. Давайте посмотрим, кто принимал эти партии.

Наталья Гавриловна достала браковочные листы. На первом я сразу увидел знакомую фамилию.

— Ковригин, — прочитал я.

Она перевернула лист.

— Здесь тоже.

Третий лист даже проверять долго не пришлось. Внизу стояла та же подпись.

— Значит, Ковригин завышает брак, а через месяц завод на основании его же цифр снижает нам расценку, — прикинул я. — Хорошие замки начинают покупать как плохие.

— Пока это только числа, — заметила Наталья Гавриловна.

— Поэтому и сведём их так, чтобы за числами нельзя было спрятаться.

Она взяла чистый лист и провела четыре столбца: сдано, принято, забраковано, расценка. Я называл партии и даты, Наталья Гавриловна записывала. Внутри двора переделок становилось меньше, а на заводе брак почти удвоился. Следом каждый раз падала цена.

Для ошибки всё повторялось слишком точно. Кто-то превратил браковочные листы в рычаг, которым прижимал расценку. И теперь на каждом движении этого рычага стояла одна фамилия.

Я взял один браковочный лист. Бумага была настоящая, подпись тоже. Если просто вынести её отсюда и положить перед кем-нибудь, первый вопрос будет не о цифрах. Чья бумага? Голутвина. Кто держит подряд? Голутвин. Кто принимает подряд? Тот, чья фамилия стоит внизу.

Наталья Гавриловна работала у хозяина. Захар говорил только мне и свидетелем быть не собирался. У него сын на заводе и внуки. Каждый, кто мог подтвердить хоть кусок, чем-то держался. У меня же был журнал и семнадцать лет. Против приёмщика от арендатора.

— Это бумага хозяина, — сказала Наталья Гавриловна, будто услышала мой счёт. — И приёмщику он её не понесёт — у него подряд.

— Знаю. Потому и выносить её отсюда незачем. — Я положил лист обратно.

Ещё одна вещь не сходилась. Если завод действительно браковал столько замков, они должны были куда-то деваться. Брак не исчезал, тем более такой, которого у нас по журналу почти не было. Замки сделаны здесь, по нашим мерам, с нашими пружинами. Некоторые и вовсе с моей. Такую пружину я узнаю. На этой мысли я остановился. Это ещё не доказывало подлог. Но слепой поиск закончился: теперь я знал, чью подпись искать на следующих бумагах.