Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 57

— Если расчёт верен — именно так, — я повернулся к нему. — А то ружьё одно, а каждая дробина будто по своей дичи стреляет.

Смех быстро стих. Спорить с тем, чего ещё никто не проверил выстрелом, было рано.

Через несколько минут подошёл Захар Кузьмич.

— Дай ствол, — попросил старший ствольщик.

Я передал ему работу. Захар Кузьмич унёс ствол к щиту, встал на меловую черту и несколько раз повернул канал против чёрной полосы. Затем проверил его нутромером и вернулся к моему верстаку.

— Канал прямой, сужение плавное, — Захар Кузьмич повернул ствол к свету. — Хочешь, чтобы дробь кучнее ложилась?

— Хочу, — я кивнул. — Только хвалиться пока нечем. Отстреляем — каждую пробоину сосчитаем.

Старик ещё раз заглянул в канал и вернул мне ствол.

— Вот это правильно, — одобрил Захар Кузьмич. — С мишенью спорить нужнее, чем с ложевщиком.

Объяснять больше не требовалось. Теперь все знали, что нутромер остановился не на ошибке. И все ждали выстрела.

В среду к вечеру ружьё уже можно было собирать. Колодка Никанора закрывалась плотно. Извлекатель при переломе выходил на нужную величину. Гильзу можно было подцепить пальцами. Ложа легла без особой красоты, зато без щелей. Мне этого хватало.

После смены приказчик отвесил мне крупной дроби на пробу и записал в книгу: со двора теперь даже дробь уходила по записи. Дома после ужина я высыпал её на стол и начал считать. Первые сто отложил вправо, рядом сложил вторую сотню. Дуня некоторое время смотрела из-за моей руки, потом подтащила табурет и села рядом. Я подвинул ей часть дроби. Она стала перекладывать по одной, шевеля губами. Когда добралась почти до конца, сбилась и начала заново. Второй раз досчитала правильно.

— А почему именно по сто? — спросила Дуня.

— Тогда каждая пробоина будет считаться без деления, — объяснил я. — Семьдесят дробин попали — значит, ружьё положило семьдесят из ста. Никто потом не переспорит.

— И я смогу посчитать? — спросила сестра.

— Ты первой и посчитаешь, — ответил я.

Дуня сразу придвинула свою кучку ближе и принялась заворачивать дробь в бумагу уже со всей серьёзностью. Когда Пелагея отправила её спать, я закончил остальные. К утру все заряды были готовы.

В четверг пробу назначили на обед. На этот раз Голутвин сам разрешил стрелять. За двор вышли почти все, кто мог отойти от верстака. За три дня половина людей успела решить, что я действительно забыл довести дуло. Другая половина спорила, что «мерщик на то и мерщик» да и раз Кузьмич после щита промолчал, значит, забыл я не случайно. Англицкую болванку тоже видели многие и теперь ждали, что из всей этой затеи выйдет.

Для первой пробы я закрепил ружьё в станке на земле. Не сложнее того, что делал с обрезком: упор, зажим, бечёвка к спуску. Только сейчас за спиной стоял весь двор.

Голутвин тоже вышел:

— Долго ещё?

— Сейчас, — спокойно ответил я не глядя на купца.

Пороха на первую пробу я дал с запасом: не настолько, чтобы рвать исправный ствол, но достаточно, чтобы слабый показал себя сразу. Гильза вошла плотно, и ружьё закрылось. Я отошёл за бревно и потянул бечёвку.

Выстрел громыхнул, и кто-то сзади присвистнул. Я выждал, подошёл и осмотрел ружьё: ни трещины, ни вздутия. Переломил. Гильза вышла на палец, донце целое. Ствол я отнёс к щиту: линия в канале стояла прямая, как его ни поворачивай. Только после этого отдал ружьё Захару Кузьмичу:

— Теперь обычным.

Старик кивнул. Для сравнения Голутвин велел принести одно из заказных, тех, что шли в Москву. Мишень поставили в пятидесяти шагах: белёную доску, на неё прикололи лист обёрточной бумаги в полтора аршина, с крестом посередине. Я развернул бумажный свёрток с дробью.

— В каждом заряде ровно сто дробин, — объяснил я. — Сколько пробоин окажется в круге, столько дробин из ста ружьё и положило. Никаких долей считать не придётся.

— А круг какого размера? — спросил Матвей, приготовив уголь.

— Аршин в поперечнике, — я развёл руки, показывая размер круга.

— А если всю осыпь в сторону снесёт?

— Круг обведём там, где пробоины легли гуще всего, — я указал на мишень. — Посчитаем, сколько дроби в него попало. А от середины круга до прицельного креста измерим отдельно. Кучно бить — хорошо, только желательно ещё и туда, куда целишься.

— Значит, считать будем два раза? — уточнил Матвей.

— Нет. Считать один раз, а измерять два разных недостатка, — ответил я. — Разброс и увод смешивать нельзя.

Первым взяли заказное. Захар Кузьмич вложил папковый патрон, проследил, чтобы шпилька встала в прорезь, отошёл к черте и выстрелил. Стреляную гильзу потом вытянул за шпильку, как тянули всегда. Лист сняли, и Матвей обвёл углём круг вокруг самой густой части осыпи.

Матвей сразу полез считать:

— Один, два, три…

Через десяток к нему присоединился ложевщик, потом ещё кто-то.

— Тридцать девять… сорок… сорок одна.

Матвей ткнул пальцем в последнюю дырку.

— Сорок одна.

Приказчик записал, после чего взяли новое ружьё.

Захар Кузьмич принял у меня металлический патрон, но заряжать не спешил. Покатал на ладони, осмотрел донце и провёл ногтем по краю гильзы.

— И порох, и дробь — всё внутри? — догадался Захар Кузьмич.

— Всё, — ответил я.

— А после выстрела?

— Если гильзу не раздует, её можно снарядить снова.

Старик хмыкнул, хоть его косматые брови и поднялись. Переломил ружьё, заглянул в патронник, вставил патрон и медленно закрыл казну.

— Плотно сел, — заметил Захар Кузьмич.

— При выстреле стенки прижмёт ещё плотнее, — сказал я.

Захар Кузьмич поднял ружьё и выстрелил. Однако на мишень даже не взглянул. Сразу переломил ружьё и замер: извлекатель приподнял гильзу над патронником. Старик подхватил её пальцами, положил на ладонь и несколько раз повернул к свету.

— Целая, — сказал Захар Кузьмич. — И сама вышла.

Ложевщик вытянул шею.

— Дай поглядеть.

— Погоди, — остановил его Захар Кузьмич.

Он осмотрел донце, провёл пальцем по стенке и только после этого протянул гильзу мне.

— Ещё раз снарядишь? — попросил Захар Кузьмич.

— Снаряжу, — я уже засучивал рукава.

Только тогда старик посмотрел на мишень. Лист уже сняли, и Матвей начал считать пробоины. На этот раз рядом с ним считали сразу трое:

— Пятьдесят восемь… Шестьдесят четыре.

Матвей водил пальцем по дыркам, загибая второй рукой пальцы десятками.

— Семьдесят.

Он замолчал.

— Ещё одна, — сказал старший ствольщик.

Матвей нашёл.

— Семьдесят одна.

На несколько секунд наступила тишина, но тут ложевщик выкрикнул:

— Да он дуло не испортил! Он его нарочно так сделал!

Я взял лист и посмотрел на осыпь. Сужение работало. Насколько хорошо — одним выстрелом решать было рано.

Голутвин подошёл и долго смотрел на лист у меня в руках — так же, как неделю назад в конторе смотрел на правый ствол бельгийца. Потом повернулся к приказчику:

— Запиши: ружьё Курбатова — семьдесят одна.

Перо заскрипело по книге. Сзади, негромко, один из ствольщиков сказал приказчику:

— Мастер он, как ни запиши.

Перо на мгновение остановилось и снова пошло по строке. Я положил первый лист рядом с заказным:

— Ещё две попытки.

Захар Кузьмич уже заряжал — из тех же мерок и с той же черты. Во втором выстреле заказное дало тридцать восемь, а новое — шестьдесят восемь. На третьем — сорок против семидесяти. Круг на каждом листе обводил Матвей. После каждого выстрела старик переламывал моё ружьё, смотрел на стык, потом на гильзу. После третьего просто кивнул Голутвину. Вслух отверстия уже почти не считали. Листы ходили по рукам. Разница была видна без голоса Матвея.

Старший ствольщик держал сразу два и сравнивал, в итоге сказал своим:

— Такого боя у нас во дворе не было.

Голутвин услышал результат и подошёл ближе.

— Семьдесят против сорока, — повторил Голутвин. — Хорошо сработал, Курбатов. Но с целым бельгийцем всё равно сравним.