Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 56

— Я тебе про отцовское железо не всё рассказал. — Захар понизил голос. — Полосу тогда при мне выдавали. Заводскую. Ковригин сам возле кучи стоял. Сам твоему отцу показал, какую брать.

Имя он назвал впервые. Говорил медленно, будто вспоминал, где кто стоял и что держал в руках.

— Хорошее железо было, плотное. Под зубилом не мазалось, его отложили отдельно.

Он провёл большим пальцем по краю одной из старых болванок:

— Через месяц я ту полосу опять видел на чужом дворе.

— Клеймо было?

— Уже нет, срублено. — Захар провёл ногтем по ладони, показывая, как срубают. — Но край я сам видел, когда выдавали, и слом на конце.

Он помолчал.

— А Тимофею потом выдали другое железо, — сказал Захар Кузьмич. — Кричное, мягкое. Только в бумагах оно осталось прежним.

Напильник замер у меня над верстаком.

— Хорошую полосу выдавали при Ковригине? — спросил я.

— При нём, — подтвердил Захар Кузьмич.

— А подмену вы видели?

— Нет, — ответил старик. — Когда Тимофею привезли другую партию, меня рядом не было. Я железо уже потом посмотрел.

Захар Кузьмич не пытался заполнить догадкой то место, которого не видел.

— Значит, прямо обвинить Ковригина вы не можете, — сказал я.

— Прямо — нет, — согласился Захар Кузьмич. — Но до него была хорошая полоса. После него у твоего отца оказалось дешёвое кричное железо под теми же записями. А когда обнаружилась недостача, повесили её на Тимофея.

— А вторую партию кто привёз? — Я отложил напильник и повернулся к Захару Кузьмичу.

— Заводские грузчики.

— Имена помните?

— Некоторых вспомню, — ответил Захар Кузьмич. — Только они скажут, что возили железо. Какое именно — не разберут.

Я аккуратно положил напильник на деревянный край верстака. Теперь у меня были три факта: хорошее железо прошло через Ковригина, отцу досталось дешёвое, а разницу записали недостачей на Тимофея Курбатова. Для обвинения этого было мало. Но впервые я знал, где искать доказательство.

Захар Кузьмич посмотрел сначала на четыре годные болванки, потом на забракованную английскую.

— Я рассказал это тебе, — тихо сказал старик. — Свидетелем не пойду. Предупреждал уже.

— Помню, Захар Кузьмич, — ответил я. — Пока мне нужны не свидетели. Мне нужны бумаги: кто железо привёз, кто принял и куда его потом отправили.

Он развернулся и пошёл к воротам, не прощаясь, а я остался у верстака. Из сказанного Захаром руками проверялось только железо. Старую полосу у чужого двора я не видел. Ковригина возле кучи не видел. Имя было, а свидетеля не было, доказательства тоже. Зато появился способ, которого не было два года назад. Плохой металл теперь можно было показать до выстрела: положить на метку, поставить человека на черту — и он увидит сам, без моих объяснений. Этого пока было мало.

Я посмотрел на англицкую болванку, на которую ушло два дня. Нового ствола по-прежнему не было, и затвор отодвигался ещё дальше — почти на неделю. Я поднял забракованную болванку и отнёс её в угол. Поставил отдельно, нитью к стене. Четыре захаровские перенёс к своему верстаку. Первую положил сверху. Завтра проверю как положено, только потом возьмусь за развёртку.

Дома рассказал Пелагее, что англицкая болванка плохой оказалась, но Захар Кузьмич дал другую. Про Ковригина не сказал ни слова: имя, названное раньше доказательства, работает на того, кого назвали.

— За деньги дал? — Пелагея Ивановна внимательно посмотрела на меня.

— Даром, бабуль, — я покачал головой. — Для моего ружья.

Бабка помолчала, обдумывая услышанное.

— Захар Кузьмич хорошим железом не разбрасывается, — заметила она. — Значит, поверил в тебя.

— Сделаю ружьё — первым ему покажу, — я улыбнулся. — Пусть порадуется, что не зря берёг.

Пелагея Ивановна кивнула. Такой ответ ей пришёлся по душе.

После ужина я достал лист с двумя колонками и передвинул строки. Сначала первая захаровская болванка. Проверю, изготовлю ствол, а вечером займусь гильзой. Колодка шла у Никанора отдельно, ложа — у ложевщика. Затвор пришлось опустить ниже. Я пересчитал оставшиеся дни, сложил лист и убрал его, после чего лёг спать.

Утром я начал с первой захаровской болванки. Взял напильник и вывел четыре светлые полосы вдоль всей длины — от казны до дула — и смазал водкой. Снаружи металл темнел равномерно, без нитей и пятен.

Матвей на этот раз не шутил, просто стоял рядом и смотрел. Я заткнул казну, налил крепкую водку в черновой канал и дождался, пока металл перестанет шипеть. Промыл, отнёс болванку к щиту. Первым посмотрел сам: чисто. Потом положил болванку на метку и отступил — пусть смотрят без меня.

Матвей встал на черту следом. За ним один из ствольщиков, потом старший. Никто не спрашивал, что искать. Англицкая лежала в углу и объясняла достаточно.

Захар Кузьмич подошёл последним. Посмотрел в канал, провёл пальцем по зачищенной полосе и вернул мне болванку.

— Годная, — старик одобрительно кивнул. — Можно брать в работу.

Я закрепил заготовку. Теперь можно было браться за развёртку: железо проверили, и ни у кого сомнений не осталось.

Днём шла хозяйская работа. Никанор Лукич забрал одну из колодок текущей партии и переделывал её под мой извлекатель. Сам извлекатель он сперва назвал лишней железкой, потом полчаса выяснял, насколько именно гильза должна выходить из патронника.

Ложевщик тем временем подгонял ложу. Простую, из того дерева, что уже лежало во дворе. После разговора про орех он несколько раз поглядывал на меня, но ничего не спрашивал. Работали быстро, потому что каждый делал своё.

К вечеру люди начали расходиться, а я остался. Первая металлическая гильза, пережившая ночной выстрел, всё ещё была цела. Я положил её рядом как образец и начал тянуть новые. Первая новая вышла тугой в донце, вторая села как надо, третью повело по стенке. Первую и третью я забраковал сам, до всякой пробы: гильза, которой не веришь, в ружьё не идёт. К концу вечера у меня было две годных. На следующий день стало четыре вместе со старой. Все шпилечные.

Менять ещё и воспламенение сейчас было бы глупо. Мне требовалось проверить ствол, гильзу и запирание. Центральный бой оставался на втором листе дома.

Со стволом оказалось сложнее. Канал я доводил в ствольном, при дневном свете. Захар работал рядом, но в мою работу не лез. Первую развёртку провёл почти на всю длину, вторую — так же. На последнем проходе остановился, не дойдя до дула примерно двух вершков. Померил и понял, что сужение получалось слишком резким. Я взял деревянную подкладку, поджал развёртку полоской бумаги и снова прошёл короткий участок. Захар Кузьмич покосился через плечо на бумажную полоску.

На следующем проходе я добавил ещё один листок бумаги. Приём был старый, ствольщицкий. Захар его узнал, хмыкнул и вернулся к своему верстаку. Точных размеров я не помнил, но помнил другое. Когда-то на стенде у меня была хорошая двустволка. Один ствол укладывал дробь заметно кучнее второго. Причина была в сужении у дула. А вот сколько именно там оставалось — не помнил, поэтому я оставлял запас. Сделать дуло шире можно всегда, а вот сузить уже не выйдет. Этому я здесь научился быстро. Чужие крюки один раз уже показали, сколько стоит лишний проход напильником.

Я ещё раз провёл нутромером по каналу. Инструмент свободно дошёл почти до дула и остановился. Матвей заметил это прежде, чем я успел его вынуть.

— Мерщик, ты ствол не до конца развернул, — Матвей поднял голову от верстака. — У дула нутромер встаёт.

— Забыл, значит, — отозвался ложевщик. — Всё за нами проверяет, а своё недоглядел.

Кто-то засмеялся. Я убрал нутромер.

— Не забыл, — ответил я. — Дуло оставил теснее намеренно.

— Зачем? — озадаченно спросил Матвей.

— Чтобы больше дроби в мишень попало, — я провёл пальцем по наружной стороне ствола. — Здесь канал плавно сужается. Рассчитываю, что после выстрела дробь будет меньше разлетаться в стороны.

— Дробь в кучку строить будешь? — усмехнулся ложевщик.