Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 55

Литая сталь шла без сварного шва и держала нагрузку лучше обычного ствольного железа. В Заречье такую болванку с полки не снимешь. А мне требовалось ружьё, которое должно было выйти против бельгийца.

Бельгиец был не целью, а первой дверью. Победит его моё ружьё — Голутвин понесёт образец комиссии. Там впервые увидят не подручного с чужого двора, а систему и фамилию Курбатова. За этим могли прийти заказ, доступ к заводским станкам и возможность делать оружие сотнями, а не выпрашивать у Мокея каждую болванку.

— Пусть несёт, — сказал я.

Сенька протянул ладонь, и я дал ему копейку. После чего он исчез за калиткой.

Болванку принесли на следующий день. Сенька тащил её в рогоже, прижав к боку, и ругался себе под нос. Положил у крыльца и сразу потребовал ещё копейку за тяжесть.

— За сообщение уже получил, — был уверен я.

— Так то за ноги, а это за спину.

— Мокей тебе платит? — спросил я.

— Когда как. — Мальчишка шмыгнул носом.

— Вот когда не платит, тогда приходи.

Он недовольно засопел, но спорить дальше не стал.

Я развернул рогожу. Ствол это пока напоминало отдалённо. Снаружи — чёрная окалина. Канал пройден только вчерне, стенки толстые. На торце было клеймо латинскими буквами. Завод такого не держал. По крайней мере, за всё время я ни разу не видел там подобных заготовок. Значит, Мокей не вытащил её из заводского лома, что уже хорошо.

Утром в понедельник я унёс болванку во двор. Ключ от кузнечного угла теперь снова был у меня. Я отрубил небольшой кусок от торца болванки. Пришлось повозиться. Сталь была заметно твёрже обычного железа. Отрубленный кусок я надпилил и переломил. Зерно там было мелкое, ровное и серое. И вроде бы торец чистый — значит, бери инструмент. Только торец показывал несколько линий толщины, а болванка была длиной в ствол. Чужое железо сперва смотрят, Мокею я это уже говорил.

Литая сталь была хороша именно тем, что в ней не было сварного шва. Но если порок сидел внутри слитка, снаружи его тоже не увидишь. Один хороший излом ничего не говорил о всей длине.

Времени не было: условие Голутвина, комиссия, а до Дмитриева дня оставалось девять дней. И всё равно сначала надо было потратить ещё день. В прежней жизни это называлось входным контролем. За пропущенный материал там могли снять с должности. Здесь снимать меня было некому. Тем хуже было бы пропустить самому.

К вечеру я зажал болванку в тисках. Ствольщики ещё работали, а Матвей снова крутился рядом. Напильником я снял окалину узкой полосой от казны до дула, после чего повернул болванку. Постепенно светлый металл проступил по четырём сторонам.

Матвей не выдержал первым:

— Мерщик, ты дамаск на ней проявлять собрался?

От соседнего верстака отозвался ложевщик:

— Не мешай. Курбатов теперь английское железо солит.

Кто-то засмеялся. Я отложил напильник.

— Чужое железо сперва проверяют, — сказал я. — Надпись «англицкое» пороховых газов не держит.

Крепкую водку хранили отдельно. Я разбавил её водой, налил немного в жестяную плошку и смоченной ветошью провёл по первой зачищенной полосе. Металл потемнел ровно. Вторая дала тот же цвет. На третьей, примерно в двух вершках от казённого конца, проступила тонкая тёмная нить. Я повторил пробу — нить осталась.

Это могла быть обычная царапина. Одного следа снаружи было недостаточно. Я проверил полосу с противоположной стороны — там металл оказался чистым. Затем выточил деревянную пробку, плотно закрыл казённый конец и поставил болванку возле открытого окна.

— А теперь что ищешь? — спросил Матвей.

— Проверяю, осталась нить на поверхности или ушла в стенку, — ответил я.

Я налил немного раствора в черновой канал и медленно повернул болванку, чтобы жидкость прошла по всей окружности. Металл зашипел. По мастерской пополз резкий запах.

— Экой дрянью несёт, — выругался ложевщик и отошёл от окна.

Когда шипение прекратилось, я слил раствор, несколько раз промыл канал водой, а затем слабым щёлоком. Выбил пробку и понёс болванку к щиту. Теперь за мной следила вся мастерская.

Я совместил казённый конец с меткой на подоконнике, встал на меловую черту и поймал отражение чёрной полосы. Канал оставался грубым — развёртка потом сняла бы часть поверхности. Но возле казны, точно напротив наружной нити, темнела вторая линия. Я повернул болванку. Линия повернулась вместе с ней.

Значит, напильник был ни при чём. Порок шёл через металл. Под давлением он мог раскрыться с первого выстрела или с сотого — проверять это лицом стрелка я не собирался.

Я отнёс болванку к верстаку и положил отдельно.

— В ствол она не пойдёт, — объявил я.

Первым подошёл Матвей. Рассмотрел наружную нить, провёл по ней ногтем, потом сам понёс болванку к щиту. Следом проверил один из ствольщиков.

— Я бы её сразу в развёртку поставил, — признался ствольщик. — Английская всё-таки.

— Я бы тоже, — ответил Матвей. — До сегодняшнего дня. Ай да мерщик! Голова!

Объяснять больше им не требовалось. Щит стоял у окна, метка оставалась на подоконнике, а английская болванка в моих руках только что продемонстрировала свою негодность.

— До развёртки нашёл, — сказал Захар Кузьмич. — Ещё день-другой работы — и никто бы уже не понял, отчего ствол повело или разорвало. Хорошо сработал, Курбатов.

— С торца металл чистый, — ответил я. — Если бы проверил только края, порок бы пропустил. Потому и прошёл всю длину.

Захар Кузьмич ещё раз взглянул на тёмную нить, кивнул и вернулся к своему верстаку.

Работа продолжилась. Английская болванка осталась лежать отдельно от годного железа. Она стоила мне двух дней и денег, которых я ещё не заработал; строка в Мокеевой книжке оттого, что ствол был забракован, не исчезала.

Но потерянной работу я не считал. Через несколько дней в болванке уже сидели бы труд ствольщика, уголь и моё время. А если бы порок раскрылся на пробе, расплачиваться пришлось бы не только деньгами. Лучше потерять заготовку сейчас, чем ружьё — или стрелка — потом.

К вечеру двор начал пустеть. Первыми ушли ложевщики. Матвей собрал инструмент, но перед уходом ещё раз посмотрел на забракованную болванку. Ствольщики задержались дольше остальных; затем и в их части мастерской один за другим погасли горны.

Я остался у своего верстака. Болванка лежала отдельно. Тёмная нить на протравленной полосе после промывки стала видна хуже, но не исчезла. Я снова прошёлся напильником возле самого края полосы, не трогая место порока. За спиной послышались шаги: это Захар Кузьмич вернулся от ворот. Кафтан он уже надел, значит, уходил домой и передумал. Он взял болванку с верстака и понёс к щиту. Я за ним не пошёл: смотреть ему было лучше одному.

Старик положил казну к метке, встал на меловую черту и долго смотрел в канал. Повернул болванку один раз, потом второй. Вернулся к верстаку и провёл пальцем по третьей полосе:

— Отец твой тоже твердил, что дело в железе, — Захар Кузьмич провёл пальцем по тёмной полосе. — Только вот так показать, где порок, не мог. Ему и не поверили.

Я перестал водить напильником и посмотрел на старика.

— Теперь есть чем доказать. И ждать, пока ствол разорвёт у кого-нибудь в руках, не придётся.

Захар посмотрел на меня, затем на болванку, развернулся и пошёл к своему месту. Я решил, что разговор закончен, и снова взялся за край полосы, но через минуту старик вернулся. В руках у него был длинный свёрток в промасленной холстине. Он положил его на верстак и сам развязал тесёмку. Внутри лежали четыре ствольные болванки. Старые, черновые, тёмные, с толстым мясом вокруг канала. На двух ещё проступали следы старой казённой приёмки. Такой выделки я во дворе не видел: сейчас заготовки ковали иначе.

Захар положил их рядом одну за другой:

— Бери. Сорок лет копил. Эти ты сам проверишь.

Я провёл ладонью по ближайшей:

— Почему не пустили в работу?

— Не понадобились.

Для Захара Кузьмича этого оказалось достаточным объяснением. Он завернул холстину и убрал тесёмку в карман. Потом опёрся ладонью о край верстака.