Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 54

Когда Голутвин вошёл с бельгийским ружьём, шум начал стихать.

— Курбатов говорит, образец проверить нужно, — сообщил хозяин.

Никто не засмеялся. Ещё летом весь цех счёл бы нелепостью проверять дорогого бельгийца приспособлением Курбатова. Теперь через этот щит проходил каждый новый ствол.

— Отсюда, Афанасий Петрович, — сказал я, указывая на меловую черту.

— Знаю, — буркнул Голутвин.

Он встал на отмеченное место, совместил казённую часть с меткой на подоконнике и посмотрел в левый ствол. Чёрная линия прошла по каналу ровно.

— Ну? — спросил Голутвин, опуская ружьё.

— Я говорил о правом стволе, — напомнил я.

На этот раз хозяин смотрел дольше. Немного повернул ружьё, нахмурился.

— Что ты там разглядел? — Голутвин покосился на меня.

— У самого дула, Афанасий Петрович, — я указал, куда смотреть. — Приглядитесь ещё раз.

Показывать пальцем я не стал. Щит для того и создавался, чтобы человек видел изъян собственными глазами.

Голутвин снова поднял ружьё. В правом стволе линия почти до конца шла ровно, но за вершок с лишним до дула ломалась кольцом. Именно там в конторе темнело воронение, а металл казался неестественно гладким.

— Захар Кузьмич, подойдите, — позвал я.

Старший ствольщик отложил напильник. Голутвин молча протянул ему ружьё. Захар Кузьмич посмотрел сначала в левый ствол, затем в правый и провёл пальцами по металлу возле дула.

— Кольцо, — заключил Захар Кузьмич. — Ствол когда-то раздуло. Потом его осадили, заполировали и заново заворонили.

— Где именно? — спросил Голутвин.

Захар Кузьмич указал ногтем на тёмную полосу.

— Здесь, Афанасий Петрович.

Я посмотрел на Голутвина.

— Поэтому сначала проверка, — сказал я. — Если слепо копировать образец, можно вместе с достоинствами скопировать и чужой ремонт.

Голутвин больше не гладил бельгийца как безупречную вещь.

— Сначала отстреляем оба ствола, — нахмурился хозяин. — А потом решим, что с этого бельгийца стоит брать за образец.

— Ствол когда-то раздуло, — Захар Кузьмич задержал ладонь на стволе… — Потом осадили молотком, заполировали и заново заворонили, чтобы ладонь ничего не заметила.

Старший ствольщик отвернулся к верстаку. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. Голутвин забрал бельгийца и, ни на кого не глядя, направился обратно в контору. Я пошёл следом.

За спиной снова заскрипели напильники. Один из ствольщиков негромко заметил:

— Столько лет с него меры снимали, а внутрь так никто и не заглянул.

Снаружи ремонт удалось спрятать: тёмное воронение скрыло следы нагрева, полировка обманула ладонь. Но внутри осталось кольцо, до которого уже не могли добраться ни напильником, ни наждаком.

Гравировка на колодке, золото на скобе и дорогой орех ничего не меняли. За бельгийца заплатили как за образец, а правый ствол оказался чинёным.

У двери конторы я посмотрел на Голутвина.

— Хороший образец, — сказал я.

Хозяин медленно повернул голову.

— Издеваешься, Курбатов? На что он теперь годен?

— Гравировку копировать, — я невозмутимо указал на узор. — Вот к ней у меня претензий нет.

В конторе Голутвин положил бельгийское ружьё на стол и некоторое время рассматривал правый ствол. Приказчик вошёл следом и остановился возле раскрытой книги. Я молчал. Хозяин сейчас решал, что обойдётся ему дороже: мой опыт или отказ от него.

— Ладно, обойдёмся пока без золота, — сказал наконец Голутвин. — Но сначала испытаем ружьё у себя, без комиссии и лишних глаз. Не покажет оно преимущества перед исправным бельгийцем — опыт закончим, угол снова запру, а ты вернёшься к меркам и заказам. Покажет — тогда дам деньги и на орех, и на гравёра.

— Согласен, Афанасий Петрович, — ответил я. — Только условия испытания запишем заранее: одна дистанция, одинаковые порох и дробь, одинаковое число выстрелов. Мишени посчитаем при всех.

— Уже и порядок мне назначил? — Голутвин приподнял бровь.

— Себе тоже, — я улыбнулся. — Чтобы проигравший на порох не пенял. Даже если проигравшим окажусь я.

Голутвин посмотрел на приказчика.

— Запиши, — распорядился хозяин. Затем указал на лежавшее перед ним ружьё. — И сравнивать будем не с этим чинёным. Найду целого бельгийца.

— Тем лучше, — сказал я. — Победить испорченный образец — ничего не доказать.

Голутвин протянул руку к приказчику.

— Ключ дай, — велел он.

Приказчик открыл ящик стола, но ключ от кузнечного угла Голутвин взял сам. Несколько мгновений подержал на ладони и только потом передал мне.

— Только для этого ружья, — предупредил хозяин. — Заготовку колодки получишь со склада. Никанору скажу сделать место под твой зацеп.

— Под извлекатель, — поправил я.

— Пусть хоть извлекатель, лишь бы гильзу доставал, — отмахнулся Голутвин. — Ложу закажем простую. Без ореха и без украшений. Что ещё понадобится?

— Готовый ствол из текущей партии, — ответил я. — Он сбережёт не меньше недели.

Голутвин сразу покачал головой.

— Один раз моя дюжина уже стала на ружьё короче. Второй раз готовую работу из заказа не отдам. Получишь железо и выкуешь ствол сам.

Спорить я не стал. Ту недостачу я помнил не хуже него: восполнять её пришлось мне самому. Ковка ствола отнимала несколько дней, зато ключ от кузнечного угла уже лежал у меня в ладони.

— Тогда сегодня же возьму железо, — я свернул чертёж. — И эти дни тоже пойдут в работу. До комиссии каждый пригодится.

— Заноси куда хочешь, только дату не двигай, — ответил Голутвин. — Ступай, пока ещё один не прошёл.

Я забрал чертёж и вышел. Уже у двери оглянулся. На стене пустовали два крюка, но бельгийца Голутвин обратно не повесил. Ружьё осталось лежать на столе правым стволом к свету.

Наутро Пелагея ушла из дома раньше меня. К вечеру вернулась и поставила на полку огарок свечи. Я к тому времени уже посчитал хозяйское железо. Взять его было можно. Только сначала его надо было получить со склада, потом дождаться места у горна, свернуть полосу на оправке, сварить шов, высверлить канал. Неделя, если никто не влезет раньше с заказом. Только недели у меня не было.

После ужина в калитку постучали, не особо громко и настойчиво. Я вышел посмотреть, кого принесло. В щели между створкой и столбом показалась Сенькина физиономия.

— Ваня.

— Чего?

Он просунулся внутрь боком.

— Мокей велел сказать: болванка есть, литая, англицкая. Хоть завтра в работу. Сочтётесь, говорит, а он запишет. И с тебя копейка, как в тот раз.

Я посмотрел на Сеньку.

— Быстро до Мокея дошло.

— А чего ему не знать? — пожал плечами Сенька. — На дворе людей полно: один увидел, другой у ворот рассказал, третий уже Мокею понёс. Тут слухи быстрее приказчика бегают.

Сам того не заметив, Сенька сообщил больше, чем хотел. Голутвин отказал мне вчера утром, в конторе. Сегодня Мокей уже знал не только о ружье, но и о том, что мне нужен готовый ствол, а хозяин его не дал. Это был не обычный дворовый слух — кто-то передал разговор почти дословно.

— Что за болванка? — спросил я.

— С дырой уже. — Сенька сложил пальцы кольцом.

С каналом, значит.

— Длины сколько?

Сенька показал руками.

— Вот так. Тяжёлая.

— Откуда?

— Англицкая же, — напомнил малой.

— Я понял, что не тульская. Я не про страну. Кто её Мокею принёс?

— А этого он не сказал, — ответил Сенька.

Он снова пожал плечами, большего от него всё равно не добиться. Деньги у меня появятся только в пятницу. И те уже были обещаны не мне: следующий расчёт должен был уйти Сушкову. Покров прошёл, долг оставался. Отдать эти деньги за сталь означало заставить старосту ждать ещё месяц.

Мокей предлагал проще: записать в книжку. После латуни я уже знал цену такой простоты. А ещё недавно про самого Мокея спрашивал жандарм, да и пять замков к Дмитриеву дню никуда не делись. Добавлять к ним ещё одну строку было плохим решением. Но ковать ствол неделю было хуже.