Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 29

— Не мастера вина, — сказал я. — Металл. Расслоина старая, пришла с полосой ещё до сварки.

Старик не ответил. В первый раз я произнёс почти те же слова посреди заводского двора. Вокруг толпились люди, Влас истекал кровью, а обломок разорванного ствола ещё не успел остыть. Тогда ответ никому не был нужен. Меня схватили за ворот и велели не лезть в чужое дело.

Сейчас двор был пуст. И один старый ствольщик слушал меня так, будто ждал этого ответа давно.

Он протянул руку. Я отдал ему обломок. Ствольщик подошёл к тому же окну, поднёс излом к свету и повторил всё, что только что делал я: повернул металл одной стороной, затем другой, провёл большим пальцем по тёмной полосе. На ней его палец задержался.

Старик вернулся и положил обломок на верстак между нами.

— Захар Кузьмич, — представился он. — Я знал Тимофея, твоего отца.

Захар Кузьмич коснулся пальцем старого излома.

— Когда этот ствол разорвало, твой отец сказал мне то же самое, — добавил он после паузы. — Слово в слово.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А потом Тимофея осудили, — добавил Захар Кузьмич.

Глава 9

Конец месяца я встретил в конторе Голутвина. На этот раз хозяина за столом не было. Его место занимал приказчик с карандашом за ухом. Перед ним лежали книга, счёты и небольшая кучка серебра. Он нашёл мою строку, провёл по ней ногтем и начал отсчитывать монеты.

— Вот твоё жалованье за месяц, мерщик, — сказал приказчик, отсчитывая монеты. — Только ты за неделю вперёд брал. Помнишь?

— Помню. Вычитай, — ответил я.

Приказчик отодвинул часть монет, щёлкнул костяшками счётов и потянулся к книге.

— Четыре рубля с полтиной остаётся, — сказал я.

Приказчик сверился со счётами и поднял на меня глаза.

— Верно. Быстро считаешь, — заметил он и подвинул ко мне деньги. — Распишись здесь.

Я расписался так, как уже привык писать нынешней рукой, и пересчитал деньги. Из шести рублей приказчик вычел полтора, полученные вперёд. Ещё до того, как монеты легли в карман, я знал, на что пойдёт каждая. Часть отправлю домой, часть отдам Сушкову: обещал расплатиться с ближайшей сдачи — значит, расплачусь. На остаток куплю железо, если найду подходящее. Денег было в обрез, но хватало и семье помочь, и долг уменьшить, и работу продолжить.

От Голутвина я пошёл прямо к Сушкову. В лавке старосты ничего не изменилось. Те же весы, тот же стол, та же толстая книга, в которой фамилия Курбатовых пока появлялась чаще, чем мне хотелось бы.

Сушков принял деньги, пересчитал их дважды и раскрыл нужную страницу, записал сумму и рядом вывел знакомое слово: «внесено». Я смотрел на строку. До полного расчёта было ещё далеко, но часть долга я погасил.

— Идёт помалу, — сказал Сушков. — К октябрю не выйдет.

— Выйдет, — ответил я. — Это только первый расчёт.

Сушков закрыл книгу. Больше обсуждать было нечего.

Когда я вернулся во двор, работа почти остановилась. Люди собрались возле прохода между двумя половинами мастерской. Голутвин стоял там с листом бумаги в руках. Печать на письме была московская. Я встал с краю.

Голутвин дочитал до конца, ещё раз пробежал глазами последние строки и посмотрел на работников.

— Партию приняли. Всю.

Кто-то возле колодочного верстака негромко присвистнул.

— Ещё две дюжины просят к осени, — продолжил Голутвин. — Срок отдельно пришлют.

Он сложил бумагу пополам и посмотрел на меня:

— Это Курбатов партию вытянул, — сказал он достаточно громко, чтобы слышал весь двор. — Не сделал бы меру — завернули бы второй раз. Хорошо сработал.

У верстаков притихли. Несколько человек посмотрели на меня, а Никанор Лукич нахмурился. От Голутвина такой похвалы при всём дворе я тоже не ожидал.

— Теперь делай ружья, — добавил хозяин и убрал письмо.

Рабочие начали расходиться. Никанор Лукич остался возле верстака и посмотрел на меру, всё ещё висевшую на прежнем гвозде.

— Москва приняла, — сказал Никанор Лукич.

— Эту партию, — ответил я.

Никанор Лукич повернулся ко мне.

— Значит, мера годная, — заметил он.

— Для той партии — годная, — ответил я. — Но на весь двор одной меры мало.

Возле окна кто-то перестал собирать инструмент. Никанор Лукич нахмурился еще сильнее.

— Что с ней не так? — спросил он.

Я посмотрел на железку. Сорок восемь ружей прошли через неё и ушли в Москву. Но снял я её с одного бельгийского ружья, калил, довёл напильником на глаз. Что калка железо ведёт, я знал и в июне. Проверить, насколько повело, было нечем. Одной удачной железки двору было мало. Колодочникам и ствольщикам требовалось мерить одинаково сегодня, завтра и после следующей партии.

— Партию она вытянула, — ответил я. — А образцом ей не быть. Доводил я её на глаз, а после калил.

— Калёная ж. Ей сносу нет, — сказал Никанор Лукич.

— Сносу нет. А калка железо ведёт. Насколько повело — мерить нечем.

— Так сними с неё вторую.

— И вторая той же кривой выйдет. И третья, — ответил я. — Каждому цеху своя мерка нужна, и все должны идти от одного образца. Образец в работу не пойдёт: его не уронят и в тисках не зажмут. А чтобы его ровно вывести, нужна плоская плита. Положишь мерку — сразу видно, где качается.

Голутвин уже шёл к конторе, но остановился.

— И что тебе для этого надобно, Курбатов? — спросил Голутвин.

— Угол за ствольным горном и старый лом со двора, — ответил я.

— Из лома такую точность получить хочешь? — усомнился Голутвин.

— Для начала выберу, что годится, — ответил я. — Хорошее железо выбросить ещё успеем.

Голутвин посмотрел туда, куда я показал. За горном действительно пустовал угол. Там лежало несколько старых железяк, которыми никто давно не пользовался.

— А работа? — спросил Голутвин.

— Пойдёт как шла, — ответил я.

— Долго с этим ломом возиться будешь⁇ — спросил Голутвин.

— На полтора месяца, — ответил я.

Голутвин помолчал.

— Значит, я тебе за ружья платить буду, а ты полтора месяца лом тереть? — спросил Голутвин.

— Чтобы потом мастера детали друг к другу не подгоняли, — объяснил я. — Сделали, проверили, собрали. Без переделок.

— За это твоё «потом» мне сейчас никто не платит, — отрезал Голутвин.

— А за переделки вы уже сейчас платите, — ответил я. — За уголь, за испорченное железо, за время мастеров. Только готовых ружей от этой работы больше не становится.

Он ещё раз посмотрел на пустой угол, потом на меня.

— Ладно, занимай угол, — разрешил Голутвин. — Лом сперва приказчику покажешь, чтоб записал, что взял. Через три недели посмотрим, во что мне твоя затея обходится.

Я просил полтора месяца. Три недели он отвёл до первой проверки — уже не отказывал, а ставил условия.

На следующий день первая дюжина нового московского заказа пошла по двору прежним порядком. Пока я перебирал старое железо под навесом, колодки и стволы переходили с верстака на верстак так же, как переходили до меня.

Первые два дня я провёл под навесом за мастерской. Новый чугун мне не годился. Свежая отливка могла выглядеть ровной сегодня, а через месяц повести так, что вся работа пойдёт заново. Внутренние напряжения уходили медленно, и ждать у меня не было времени. Поэтому я искал старое железо, которого хватало под навесом. Обломки станин, треснувшие корпуса, куски каких-то приспособлений, назначение которых уже никто не помнил. Большую часть можно было сразу отбрасывать: слишком тонкое, битое, сильно ржавое или с такой формой, что на выведение плоскости ушло бы больше металла, чем осталось.

Первый подходящий кусок я нашёл ближе к стене. Часть старой чугунной станины с широкой площадкой. Судя по ржавчине в старых сколах, пролежала она здесь не один год. Второй оказался бракованной отливкой. Когда-то её начали обрабатывать, потом бросили. Один край был с раковиной, но середина оставалась целой.

Я показал обе приказчику.

— Эти беру.