Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 27

Рубль пятьдесят Голутвин выдал мне только через несколько дней. Это была та самая неделя вперёд, которую он записал за мной в первое утро. Сначала купец дождался, пока мера повиснет в проходе и ею начнут пользоваться. Что ж, три дня я ему и отмерил, продержи он дольше — и я пошел бы требовать обещанное.

Монеты я убрал за пазуху и вернулся к работе. Вечером я положил их на стол. Пелагея как раз убирала миски после ужина. Увидев деньги, она остановилась.

— Голутвин дал? — спросила Пелагея.

— Рубль пятьдесят. За неделю вперёд, — ответил я. — Из первого расчёта вычтет.

— Значит, одолжил, — заключила Пелагея.

— Значит, отработаю, — поправил я.

Пелагея села к столу и придвинула монеты к себе. Дуня сразу оказалась рядом, но руками ничего не трогала.

Бабка пересчитала деньги один раз. Отделила часть в сторону, снова пересчитала оставшееся. Потом вернула несколько монет к первой кучке и начала сначала.

Я не вмешивался. Сколько стоила мука, я уже примерно представлял. Сколько требовалось дому на ближайшие дни — хуже. А сколько стоил праздничный платок Пелагеи, не знал вовсе.

Наконец она закончила.

— На муку хватит, — сказала Пелагея.

Она отодвинула отсчитанное к краю стола. Монет осталось немного.

— А платок вернуть? — спросил я.

Пелагея подняла на меня глаза.

— Без платка проживу, — ответила она.

— Знаю. Всё равно посчитай, — попросил я.

Она снова взялась за монеты и передвинула их одну за другой.

— Хватит, — сказала наконец. — Тогда ничего не останется.

— Забирай, — ответил я.

— После не жалуйся, — предупредила Пелагея.

— Не стану, — пообещал я.

Дуня посмотрела на пустой гвоздь возле косяка.

— Наш платок вернём? — спросила она.

— Вернём с Ваниного решения, — ответила Пелагея.

На столе осталось две кучки. Одну Пелагея сразу ссыпала обратно в ладонь, вторую завернула в тряпицу. От недельного аванса не осталось ни копейки. Скоро денег станет больше.

На другой вечер платок снова висел на прежнем месте. Я заметил его сразу, едва открыл дверь. Тёмная ткань с узором закрывала гвоздь, который последние дни торчал из стены пустым.

— Гляди, Ваня! — воскликнула Дуня, встретив меня у двери. — Платок выкупили!

Не дожидаясь ответа, она подбежала к Пелагее.

— Надень, — попросила Дуня.

— Дома-то зачем? — проворчала Пелагея.

— Просто надень, — повторила Дуня.

Пелагея поворчала, но спорить долго не стала. Сняла платок с гвоздя, встряхнула и повязала на голову. Дуня отступила на шаг, оглядела её сначала с одной стороны, потом с другой и улыбнулась.

— Красиво, — сказала она счастливо.

Пелагея поправила край платка и вернулась к своим делам. Дуня ещё несколько секунд смотрела на неё, после чего тоже отошла от стола.

Первую неделю жалованья я истратил, не успев её заработать. Зато на столе был хлеб, а гвоздь возле косяка больше не пустовал. Сушкову с этих денег не досталось ничего: одним долгом другого не гасят.

Вторую половину московской партии привезли на следующий день после обеда. Обоз оказался небольшим: две подводы, ящики под рогожей, солома, набившаяся между досками. Приказчик сверял их по бумаге, пока дворовые разгружали. Я стоял рядом и смотрел, как возвращается работа, которую здесь уже один раз сочли законченной.

Две дюжины первой партии лежали в мастерской. Ещё две теперь добавились к ним. Итого сорок восемь ружей.

Наутро на одном верстаке лежали колодки, на другом — стволы. Между ними, на прежнем гвозде, висела мера. Первого работника я поставил проверять колодки. Он прикладывал меру и раскладывал детали в три ряда. Те, что давали меньше, — налево. Те, что укладывались ближе к середине, — перед собой. Остальные — направо. Стволы раскладывали так же.

Фамилия мастера больше ничего не решала. Как и старые меловые метки или память о том, что с чем собирали до Москвы. Оставались только железо и мера.

К полудню на верстаках вместо двух куч появились шесть, и третий работник начал сводить их. Сначала брали то, что требовало меньше всего вмешательства. Короткое к короткому, среднее к среднему. Проверили мерой, собрали, снова проверили. Если ствол садился правильно — ружьё уходило дальше. Если нет — возвращалось на верстак.

Первые несколько раз за моими действиями следили почти все. Потом им стало скучно. Это был хороший признак. Порядок, который требует постоянного присутствия того, кто его придумал, мало чего стоит.

К обеду меру уже снимали без меня. Первым подошёл молодой колодочник, тот самый, который при моём появлении крикнул: «Мерщик пришёл». Он приложил железку к своей колодке одним концом, потом другим и повесил обратно.

— Эту куда, Курбатов? К средним? — спросил молодой колодочник.

— К средним, — подтвердил я.

Он подхватил колодку.

— Ловко, — сказал он. — И чего мы раньше со ствольщиками лаялись?

С этими словами он понёс колодку через проход.

После обеда Никанор Лукич принёс мне два ружья.

— Эти оставь, — сказал он. — Я сам сведу.

Я проверил первое ружьё. До допуска не хватало всего волоса. Со вторым было почти то же самое.

— Почему их отдельно? — спросил я.

— Они почти готовы, — ответил Никанор Лукич. — На одном немного снять, на другом крюк подать — и сядут.

— Мерой проверите? — уточнил я.

Никанор поморщился.

— Глаз у меня ещё не испортился, — сказал он.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Значит, мера только подтвердит.

Я протянул ему первое ружьё, но Никанор его не взял.

— Ты из-за одного волоса оба ружья ещё полдня держать будешь? — спросил он.

— Буду, — ответил я.

— И чего добьёшься?

— Того, что они не вернутся из Москвы вместе с остальными.

— Эти не вернутся, — уверенно сказал Никанор.

— Про прошлую партию здесь думали так же, — напомнил я.

За соседним верстаком перестал скрести напильник. Я положил ружьё обратно на стол.

— Если хоть одно уйдёт мимо меры и всю партию вернут во второй раз, мы уже не узнаем, которое подвело, — сказал я. — Снова начнём винить друг друга. Поэтому исключений не будет: либо все сорок восемь проходят одну проверку, либо не уходит ни одно.

Никанор несколько секунд смотрел на меня.

— Долго ты с таким порядком ружья делать будешь, — произнёс он.

— Сейчас мы их не делаем, а исправляем, — ответил я. — В третий раз править будет ещё дольше.

Никанор всё-таки забрал оба ружья. Первое к вечеру вернулось с другой осью. Со вторым пришлось повозиться из-за крюка. После исправления оба прошли ту же проверку, что и остальные. Больше исключений никто не предлагал.

Под конец дня Никанор остановился у соседнего верстака. Работник опиливал место под ось.

— Не оттуда меряешь, дурья башка! — заметил Никанор.

Работник поднял голову.

— От торца, как всегда, — ответил он.

— Теперь от щитка, — сказал Никанор. — Мерщика слышал? От торца опять размер уведёшь.

Работник отложил напильник.

— Так вы сами от торца раньше велели, Никанор Лукич.

Никанор выдержал его взгляд.

— Велел, — признал он. — Неверно велел. От щитка мерь.

В мою сторону он не посмотрел. Я тоже не подал вида, что слышал.

Голутвин появился во дворе трижды. В первый раз он просто прошёл вдоль верстаков, посмотрел на разобранные ружья и спросил:

— Когда собирать начнёте? — спросил Голутвин.

— Уже начали, — ответил я.

Он оглядел кучки.

— Не похоже, — заметил он.

Объяснять я не стал. Пока на верстаках лежали одни кучки, любое объяснение звучало бы как оправдание. Во второй раз хозяин пришёл после обеда. К тому времени часть ружей уже лежала собранной отдельно.

— У меня двор третий день новых ружей не делает, — сказал купец.

— Знаю, — ответил я.

— А Москва ждать не станет, — напомнил Голутвин.

— Поэтому весь двор сейчас занят этой партией, — пояснил я.

Это ему не понравилось ещё больше.