Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 26

Никанор Лукич подошёл практически сразу. Взял одну заготовку, провёл большим пальцем по рабочему краю и положил обратно.

— Железки твои, мерить тоже ты будешь, — заметил Никанор Лукич. — С чего нам им верить?

— Пока это только заготовки, — ответил я. — Мерами они станут, когда вы и старший ствольщик сами проверите их по бельгийцу и согласитесь с размером.

— Стенка у бельгийца тонкая, — сказал Никанор. — Ложа — дрова. Наши, тульские, лучше.

— Лучше, — согласился я. Спорить незачем: Тула в качество действительно умела. — Только ваши все разные, а бельгийцы все одинаковые. Мне от него ничего, кроме размера, и не нужно.

К следующей проверке Голутвин велел позвать старших. Никанор Лукич уже стоял возле верстака. Со стороны ствольщиков никто не торопился. Двое продолжали работать, старик с обожжёнными руками остался у стены.

Я ждать не стал. Разложил на верстаке льежское ружьё, обе заготовки и инструмент. Потом открыл бельгийца и повернул так, чтобы щиток и крюк были видны со стороны прохода.

— Размер буду снимать при всех, — сказал я. — Кто хочет проверить — подходите ближе.

— Ишь ты, мерщик, — усмехнулся Никанор Лукич. — Уже распоряжаешься?

— Не распоряжаюсь, — ответил я. — Хочу, чтобы потом никто не сказал, будто я снял размер не с того места.

Это подействовало лучше приглашения. Первым подошёл один из ствольщиков. Встал с противоположной стороны верстака, не рядом с Никанором. Второй остался за его плечом. Старик не двинулся, но теперь смотрел прямо на мои руки.

Я снял первый размер с колодки бельгийца. Не торопился. Приложил инструмент ещё раз, дал Никанору посмотреть, затем повернул так, чтобы видели ствольщики.

— Дай-ка я сам сниму размер, — сказал подошедший ствольщик.

Я передал ему инструмент. Ствольщик заново установил его на нужные точки, снял и повторил измерение ещё раз. Оба раза получился тот же раствор. После этого он молча вернул инструмент — возражений у него не осталось.

Только после этого я взял первую заготовку. Один её конец требовалось довести так, чтобы на образце он проходил свободно. Второй — чтобы уже не проходил. Между ними оставалось то самое пространство, которое в готовой детали никому не требовалось называть числом. Я снял несколько движений напильником, проверил, снял ещё. Потом отложил.

— Теперь проверьте вы, Никанор Лукич, — сказал я и передал ему заготовку.

Никанор приложил проходной конец к образцу и надавил большим пальцем.

— Туго идёт, — заметил мастер.

Я взял напильник.

— Где снять? — спросил я.

Никанор ногтем указал место касания. Я сделал два лёгких движения напильником и снова отдал ему заготовку. На этот раз проходной конец вошёл свободно.

— Теперь идёт, — подтвердил Никанор.

Он перевернул заготовку и попробовал второй конец. Тот не прошёл, как и требовалось. Я положил будущую мерку посередине верстака.

— Теперь каждый проверьте своими руками, — предложил я.

Следом мерку взял один из ствольщиков. Он сам приложил к бельгийцу сначала проходной конец, затем непроходной. Первый вошёл, второй остановился. Ни Никанор, ни я не подсказали ему ни одного движения. Мерка дала тот же ответ в чужих руках — именно для этого я её и делал.

Два месяца эти люди пилили свои крюки по слову колодочника, который утверждал, что с его стороны всё правильно. Было бы странно ожидать, что теперь они возьмут из его рук кусок железа и поверят только потому, что Никанор назвал его мерой. Упрямство здесь было не причиной спора, а его результатом.

Со второй заготовкой сделали то же самое. Только теперь смотрели стволы: от опоры крюка до казённого среза. Я выводил рабочие поверхности, Никанор проверял за мной, ствольщики проверяли независимо от него.

К полудню обе заготовки превратились в готовые мерки. Тогда Никанор принялся их испытывать. Сначала снова вернулся к бельгийцу. Проверил один конец, второй, поменял положение детали, протёр рабочие поверхности тряпкой и повторил. Потом потребовал другой инструмент и сам сравнил расстояния. После этого взял одну из своих колодок. Первый конец прошёл, второй тоже. Никанор замер, попробовал ещё раз.

— Куда эта колодка отложена? — спросил Никанор у работника возле окна.

— В готовые, — ответил колодочник.

— Принеси ещё две, — приказал Никанор.

На второй колодке проходной конец вошёл, а непроходной остановился — всё было как положено. На третьей снова прошли оба. Из трёх колодок, считавшихся готовыми, две оказались за пределом.

В мастерской стало тише. Я не вмешивался. Мера, которую никто не попытался сломать, ничего не стоила. Если Никанор сейчас найдёт ошибку, лучше найти её здесь, на верстаке, чем после того, как две партии уедут в Москву.

Он принёс свою мерку. Ту самую, которую сделал после нашего первого разговора. Проверил колодку ею. По ней всё было правильно. Потом снова моей, и она показала брак. Никанор положил обе рядом.

— Значит, твоя мерка врёт, — заключил Никанор Лукич.

— Нет. и по вашей мерке всё правильно, Никанор Лукич, — сказал я. — Я и не спорю. Только мерка ваша считает от торца, а ружьё собирается от щитка.

Он посмотрел на меня исподлобья, а я больше ничего не добавил. Ему не требовалось снова объяснять то, что он уже понял неделю назад. И тем более не требовалось при собственных работниках объяснять, что два месяца он мерил не оттуда.

Никанор взял ещё одну колодку. Новая мера не выбирала хозяина. Часть его работы проходила. Часть — нет. Со стороны ствольщиков кто-то тихо хмыкнул. Никанор сразу повернул голову.

— Тащите свои.

Хмыкать перестали, и вскоре на верстак легли стволы. Первый прошёл оба края правильно. Второй оказался короток. На третьем непроходящий конец вошёл туда, куда входить не должен был. Теперь затихли уже ствольщики.

Никанор взял меру и долго смотрел на рабочие края.

— Напильник. — сказал он.

Ему подали инструмент. Я ожидал, что Никанор коснётся рабочей поверхности, но он перевернул мерку и сделал короткую зарубку на свободной плоскости.

— Так я свои колодки мечу, — сказал Никанор, ни на кого не глядя.

Колодочник положил напильник. Только тогда от стены отошёл старый ствольщик. До этой минуты он не произнёс ни слова. Старик подошёл к верстаку, проверил обе мерки сначала на бельгийце, затем на одном из своих стволов и сунул руку под передник.

В его ладони появилось небольшое стальное клеймо. Ствольщик поставил его рядом с зарубкой Никанора и ударил молотком. Затем повторил то же самое на второй мерке.

— Наши знаки означают, что оба цеха мерки приняли, — впервые заговорил старик. — Теперь своё ставь, мерщик. Это твоя работа.

— Своего клейма у меня нет, — ответил я.

— Ты их сделал, тебе за них и отвечать, — сказал ствольщик. — На первый раз буквы хватит.

Он подвинул ко мне узкое зубильце. Я поставил его на свободное место и тремя ударами вырубил букву «К». Потом повторил её на второй мерке. Вышло не слишком ровно, зато прочитать можно было без труда.

Теперь на каждой мерке стояло три знака. Зарубка Никанора и клеймо старого ствольщика подтверждали, что оба цеха согласились с границами. Буква «К» указывала, что Курбатов изготовил мерки и отвечал за их точность.

Я забил гвоздь в стойку посередине прохода и повесил обе части так, чтобы от каждого цеха до них было одинаковое расстояние.

— Нашёл же место, — заметил Никанор Лукич.

— Общее железо должно висеть на общей стене, — ответил я.

Он фыркнул и ушёл к своему верстаку. Ствольщики тоже разошлись. Через несколько минут снова заскрипели напильники. Только теперь между двумя половинами мастерской на гвозде висело железо, которым любой мог проверить работу другого, прежде чем взяться за неё сам.

Мерки остались висеть между двумя половинами мастерской. Напильники снова заскрипели, и вскоре на новое железо перестали оглядываться. Никанор ошибся: они не пропали.

На третий день приказчик остановил меня у ворот, когда я уже собирался идти обратно во двор. Достал из кармана монеты, пересчитал в ладонь и протянул мне. Я пересчитал следом.