Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 25

— Мне платить нечем, — заметил я.

— Вот и я про то же, — хмыкнул Голутвин.

Он сказал это совершенно спокойно. Я прикинул оставшееся время. Вторая половина партии ещё только возвращалась. Первую требовалось разобрать, проверить и понять, сколько там уже успели испортить прежней пригонкой. Потом свести обе. После этого упаковать и отправить. Запас был, но большим я бы его не назвал.

— Расчёт когда? — спросил я.

— В конце месяца.

— Дайте за неделю вперёд, — попросил я.

Голутвин впервые за разговор поднял глаза от книги:

— Работать ещё не начал, а деньги уже понадобились?

— Потому и прошу за неделю, а не за весь месяц, — ответил я. — Запишите за мной.

Несколько секунд он смотрел на меня. Я не объяснял причины. Ему не требовалось знать про муку на столе, исчезнувший платок и хлеб, который Дуня прятала под лавкой. Это не имело отношения к его ружьям.

Наконец Голутвин снова макнул перо в чернильницу. Рядом с первой записью появилась ещё одна. Я проследил за движением пера, но спрашивать, когда получу деньги, не стал. Записал — значит, помнит. Теперь оставалось то, ради чего я сюда пришёл. Я достал из-за пазухи две заготовки и положил на стол. Голутвин посмотрел на них.

— Это те железки, о которых говорил приказчик? — спросил купец.

— Они, — подтвердил я.

— На мерки пока не похожи, — заметил Голутвин.

— Потому что не доведены, — объяснил я. — Без образца дальше нельзя.

Я кивнул на льежское ружьё.

— Почему заготовки две? — спросил Голутвин.

— Одна будет проверять колодки, другая — стволы, — ответил я. — Но размер у них будет общий.

— А где их держать? — спросил купец.

— В проходе. Между колодочниками и ствольщиками, чтобы обоим на виду.

Голутвин хмыкнул:

— Украдут.

— Своё не крадут, — ответил я.

Он посмотрел сначала на заготовки, потом на меня.

— А с чего она вдруг своя станет?

— С того, что я один её мерить не буду. Никанор и старший ствольщик сами проверят обе мерки по бельгийцу, — объяснил я. — Я буду доводить металл при них. Тогда ни один не сможет сказать, что ему навязали чужой размер.

За спиной скрипнула половица, и я обернулся. В дверях стоял Никанор Лукич. Судя по выражению лица, последние слова он слышал. Взгляд его прошёлся по мне, задержался на двух заготовках на столе, потом переместился на льежское ружьё. Однако он ничего не сказал, а Голутвин закрыл книгу.

Во двор Голутвина мы вышли втроём. Первым шёл хозяин, за ним Никанор Лукич, я замыкал. Мастерская занимала длинное строение вдоль дальней стены. Окон было больше, чем у Шаброва, и стояли они ниже. Свет падал прямо на верстаки. Тиски тоже были получше — тяжёлые, с ровными губками, не раз чиненные местным кузнецом. Пол подметали, инструмент не валялся где попало, заготовки лежали отдельно от готовых деталей. На первый взгляд всё было устроено правильно.

За сорок лет я видел достаточно цехов, чтобы не путать чистоту с порядком. Колодочники работали ближе к окнам. Ствольщики занимали другую половину мастерской, возле отдельного горна. Между ними оставался широкий проход, по которому таскали железо, готовые части и ящики. Место было общее именно потому, что не принадлежало никому.

Сами детали переходили с одного верстака на другой вместе с мелом, царапинами и устными объяснениями. «Этот крюк подать». «Эту колодку не трогать». «Здесь снять ещё волос». «Там уже снимали». Пока мастер помнил свою деталь, всё работало. Когда деталей становилось две дюжины, начиналась арифметика другого рода.

Наше появление заметили быстро. Сначала перестал скрипеть один напильник, затем второй, но кто-то всё-таки продолжил работать.

— Гляди, мерщик пришёл, — сказал молодой колодочник у окна.

Раздался смешок, а я положил заготовки на свободный верстак. Смеявшийся вытянул шею, чтобы рассмотреть их получше. Двое других выглядели серьёзнее: один сразу отложил напильник, а второй остался сидеть, но повернулся вместе с табуретом.

Старый ствольщик стоял у стены. На кистях и предплечьях у него темнели следы ожогов. Он тоже посмотрел, но ближе не подошёл.

Никанор Лукич остановился рядом.

— Ну, показывай, что придумал, — сказал мастер.

Я взял первую заготовку и приложил её к колодке, показывая будущие точки касания. На рабочих поверхностях пока оставался припуск.

— Эта мерка для колодок, — объяснил я. — Проверяет расстояние от опорной поверхности оси до щитка.

— И чего она покажет? — спросил Никанор Лукич.

— Один конец должен пройти в зазор, а второй — нет, — сказал я. — Значит, размер выдержан.

Колодочник у окна перестал улыбаться. Я положил первую заготовку и взял вторую.

— Эта на ствол. От опоры крюка до казённого среза. То же самое: один конец проходит, второй не проходит.

— А правильный размер какой? — спросил колодочник у окна.

— Между проходным и непроходным пределом, — ответил я.

Я провёл ногтем по двум рабочим поверхностям. Точного размера всё равно не существовало. Его не мог выдержать Никанор своим напильником, как и ствольщик, и не смог бы выдержать я. Даже две детали из-под одного инструмента получились бы немного разными. И не требовалось делать их одинаковыми.

Нужно было решить другое: от сих до сих деталь годна. Всё, что оказалось внутри этих границ, можно было оставить в покое. Что вышло наружу — исправлять. Для этого не требовалось уметь читать чертёж или считать доли линии. Один конец вошёл, другой нет — значит, годно. Такую проверку мог сделать любой человек во дворе. Следовательно, проверять сможет не только тот, кто изготовил деталь.

Значит, одну и ту же проверку мог выполнить любой мастер, а не только тот, кто изготовил деталь.

— А кто задаст эти два предела? — спросил Никанор Лукич.

— Льежский образец, — ответил я.

Никанор сразу посмотрел в сторону конторы, где на стене висело бельгийское ружьё. Голутвин нахмурился.

— Значит, его придётся снять? — спросил купец.

— Придётся, — подтвердил я. — Никанор Лукич и старший ствольщик должны сами сверить обе мерки с образцом. Пока их точность подтвердил только я, это мои инструменты, а не общая мера для всей мастерской.

— А сейчас они чьи? — спросил Голутвин.

— Пока ничьи, — ответил я. — Просто два куска железа. После проверки станут заводской мерой.

Купец посмотрел на заготовки так сердито, словно именно они потребовали снять со стены дорогое ружьё, затем молча развернулся и направился к конторе.

В мастерской снова заскрипели напильники, но прежнего смеха уже не было. Я занял свободный верстак у окна и принялся выводить заготовки вчерне. Доводить рабочие поверхности до размера было рано: при закалке металл могло повести. Сначала требовалось придать меркам форму, затем закалить и только после этого окончательно подогнать по бельгийскому образцу.

Через некоторое время напильники один за другим снова стихли. Голутвин возвращался через двор с льежским ружьём в руках. Он нёс его сам — видимо, пока не доверял дорогой образец даже собственным мастерам.

— Куда положить, Курбатов? — спросил Голутвин.

— На этот верстак, — ответил я, освобождая место. — Пока сюда.

Он положил ружьё на верстак. Колодочники подошли первыми. Ствольщики остались у своей половины, но работать перестали. Даже старик у стены поднял голову. Я не стал трогать образец. До него ещё требовалось дойти.

Следующие часы ушли на железо. Снял лишнее, выровнял плоскости, проверил, чтобы заготовки не повело ещё до горна. Никанор несколько раз проходил мимо. Один раз остановился, посмотрел, но ничего не сказал.

К вечеру я перенёс обе заготовки к горну. Здесь пригодилось то, за что уже однажды пришлось заплатить временем и испорченным металлом. Полтора десятка обрезков, которые я нагревал, калил и ломал в мастерской Шаброва, оказались не потерянными днями, а купленным знанием. Местную сталь я теперь знал достаточно.

Первая заготовка вышла из закалки целой, как и вторая. Я дал им остыть после отпуска, очистил окалину и вернулся к верстаку. Теперь можно было снимать окончательные границы.