Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 21

Два года назад клеймо моего отца признали негодным. Теперь мне предлагали жалованье, которого хватило бы закрыть недоимку, место у верстака, железо и возможность осуществить всё задуманное. Цена — чужая фамилия в книге.

Я перевёл взгляд с пустой строки на клеймо «Голутвинъ». Чужое имя открывало мне ворота уже сегодня. Моё могло их захлопнуть.

Голутвин держал перо наготове. Теперь выбор был за мной.

Глава 7

Перо так и висело над чистой строкой. Голутвин не спешил его опускать, моему молчанию оставалось лишь превратиться в согласие. На столе между нами лежало раскрытое ружьё — то самое, что закрывалось туго. Возле казённого среза темнело «Голутвинъ». Чуть дальше — часы, всё ещё циферблатом вверх.

Купец перевёл взгляд с меня на книгу.

— Иваном Тимофеевым запишу, — сказал Голутвин. — И отца не обидишь, и мне лишних разговоров не будет.

Лазейка была неплохая. Во всяком случае, для него.

— Отца звали Тимофеем, ваше степенство, — ответил я. — Но на ружьях он ставил «Курбатовъ». Именно это клеймо и признали негодным.

Перо чуть качнулось в пальцах, но бумаги не коснулось.

Иван Тимофеев получал всё, ради чего я сегодня перешёл Упу. Жалованье. Место за верстаком. Железо, которое не придётся выискивать на отвале. До октября оставалось достаточно времени, чтобы закрыть недоимку и подойти к сходу без чужого долга за спиной.

Только начинал всё это не Иван Тимофеев. Ни одна колодка, выверенная его руками, не могла исправить того, что два года назад записали за Курбатовым. Можно было сделать десяток хороших ружей, потом сотню, но если в книге возле них будет стоять другое имя, старое клеймо от этого чище не станет.

В моей прежней жизни клеймо контролёра ставили на узле не для красоты. Оно означало простую вещь: если что-то случится, всегда известно, с кого спрашивать. Деталь без такого клейма в сборку не шла, даже если сама по себе была годной. Я сам недавно говорил, что детали фамилия безразлична. От своих слов я не отказывался. Железу действительно всё равно, кто держит напильник. Только в октябре на сходе будут разбирать не колодку, а Курбатова. И если сын Тимофея Курбатова сам записался под другим именем, объяснять потом, что сделал это ради заработка, будет поздно. Я собственными руками подтвержу то, что за меня уже решили остальные: эту фамилию лучше прятать.

Я опустил взгляд на свои руки. Всё, чем я успел обзавестись здесь, когда-то было ненужным. Обломок напильника, куски железа для проб, металл на скобы. Подбирал с земли, вытаскивал из отвала, переделывал и снова пускал в работу. С фамилией так не выйдет. Новую из обрезков не сделаешь.

— Клеймо на стволах оставляйте своё, — сказал я. — Я не за ним пришёл. Но в книге пишите: Иван Курбатов. Если моя фамилия принесёт вам убыток, удержите его из жалованья.

Голутвин прищурился.

— Ишь ты. Снова торгуешься, — усмехнулся он.

— Вы сами сказали, что моя фамилия вам в убыток, — напомнил я.

— Сказал, — подтвердил Голутвин.

— Значит, у этого убытка есть цена.

Несколько секунд купец молча смотрел на меня, затем покачал головой.

— Не в деньгах дело, — объяснил он. — Болтать о тебе всё равно будут: слободу не заставишь замолчать. Но если с меня спросят, я раскрою книгу, а там — Иван Тимофеев. Мне нужна не тишина, Курбатов. Мне нужна запись.

Я посмотрел на чистую строку в журнале. Он боялся моей опороченнной фамилии не по глупости. Здесь, где готовое ружьё ещё слишком часто проверяли глазом, рукой и чужим словом, фамилия сама становилась частью проверки. Московский купец не станет разбирать колодку и лазить по ней циркулем. Зато вспомнит, чьё имя однажды уже стояло рядом с плохим железом. Тишину Голутвин купить не мог. Зато мог купить себе правильную строку в книге — такую, которую не страшно показать, если кто-нибудь спросит.

— Под другой — или никак, — сказал Голутвин и положил перо.

— Тогда никак, — ответил я.

Он не рассердился. Даже бровью не повёл. Взял часы, щёлкнул крышкой и убрал их в карман жилета. Семь минут, которыми он недавно так веселился, закончились вместе с нашим первым разговором.

— Вольному воля, — сказал Голутвин. — Никанор причину теперь знает. С остальным и без тебя сладит. Ты сам говорил: теперь сделает.

— Партию переберёт, — ответил я. — А свести колодки со стволами ему нечем.

— У Никанора циркулей полный ящик, — отмахнулся Голутвин.

Я промолчал. Полный ящик циркулей был и не нужен: хватило бы одного, если бы его показанию одинаково верили и колодочник, и ствольщик. Такого циркуля у Никанора не было, и я мог сказать Голутвину об этом. Но причину он уже получил даром. Второй подарок делать не стоило.

— Значит, всё? — спросил я.

— А чего ещё? — Голутвин пожал плечами. — Передумаешь — дорогу знаешь.

Вот теперь стало понятно окончательно. Он не выставлял меня за дверь и не пытался дожать. Купец просто оставил цену на столе и ждал. Видимо, рассчитывал, что несколько дней без заработка сделают то, чего не сделала его фамилия в книге. Возможно, сделают. Только ждать мог не один он.

Я развернулся к двери, но перед выходом ещё раз посмотрел на стол. «Тугое» ружьё всё ещё лежало раскрытым. Часы исчезли в жилете Голутвина. Перо осталось поперёк конторской книги. Он не записал «Иван Тимофеев». Но и строку не зачеркнул. Такие люди дверью не хлопали. Они ждали, пока предложенная цена либо упадёт, либо вырастет. Оставалось выяснить, кто из нас первым вернётся к этому столу.

Обратно через Упу я шёл медленнее. Не потому, что торопиться было некуда. Как раз наоборот — теперь торопиться следовало. Просто домой раньше обычного часа возвращаться не стоило. Пелагея увидит меня посреди рабочего дня и спросит, что случилось. А отвечать мне пока было нечем.

За мостом я свернул с дороги и спустился к воде, нашёл сухое место возле опоры, сел и вытянул ноги. Требовалось спокойно свести исходные данные. Работы у Голутвина я не получил. К Шаброву после сегодняшнего похода возвращаться тоже не стоило. До осеннего схода оставалось около четырёх месяцев. Из имущества — две скобы за пазухой, спрятанный под половицей обломок ствола и фамилия, ради которой только что пришлось отказаться от жалованья. Ещё я знал, что именно произошло с партией Голутвина. Последнее пока стоило дороже всего остального.

Я подобрал камешек и бросил в воду. Вариантов исхода было три. Первый — Никанор справится сам. Причину он теперь знал. Если этого окажется достаточно, я проиграл. И отчасти заслуженно: причину отдал даром, а работу продать не сумел.

Второй — Голутвин решит, что возиться с партией дороже, чем потерять заказ. Заплатит, сколько положено за срыв, и забудет про московские ружья. Для меня результат тот же, что и в первом варианте.

Оставался третий: свести партию без меня не удастся, и Голутвин позовёт снова. Я перебрал в памяти ружья на столе. На крюках едва ли не половины уже были свежие следы напильника. Металл снимали, пытаясь посадить стволы глубже. Где сняли лишнее, обратно напильником уже не вернёшь. Придётся ставить ось толще либо наращивать крюк и пригонять заново — каждый раз под определённый размер.

Знание причины ещё не делало две мастерские одной. От этого колодочники и ствольщики не начинали работать по одной мере. В моей прежней жизни причину брака находили за неделю, а партию потом лечили полгода — пока у обоих участков не появлялся один и тот же калибр. Здесь вдобавок против Голутвина работал еще срок. Ружья охотничьи, покупателю они нужны к сезону: к Петрову дню товар уже должен лежать там, где его будут продавать. Каждый день спора работал на меня. Значит, скорее позовут.

Я поморщился. В расчётах мне всегда больше нравились числа. «Скорее» — это не «наверняка». И если я ошибся, платить за разницу между ними предстояло не только мне.

Над головой загрохотали сапоги. Сначала прошли двое, потом сразу несколько человек. Послышались голоса. Завод отпускал людей по домам. Я поднялся, отряхнул штаны и полез обратно к дороге. Теперь можно было возвращаться.