Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 20

Я ничего не сказал. Это уже был не мой вывод — и хорошо: свой вывод мастер будет защищать перед всем двором, чужой — опровергать. Плохим мастером Никанор не был. От торца можно мерить хоть всю жизнь, пока ствольщик подгоняет каждый ствол к своей колодке по месту: ошибку съедает напильник, и она выглядит обычной пригонкой. Сломалось всё, когда Голутвин потребовал от раздельной работы того, чего прежде добивались общей пригонкой: две дюжины одинаковых ружей по одному образцу.

Голутвин поднял льежское ружьё, собрал его и несколько раз открыл и закрыл.

— Вот ведь бельгиец, — произнёс он.

Потом вернул ружьё на стену, а на столе остались четыре русских. Никанор Лукич посмотрел на них, потом на меня. В его взгляде уже не было прежней насмешки, но добрее он от этого не стал.

Мастер забрал со стола одну колодку, и приказчик посторонился, освобождая проход. Никанор дошёл до двери, но перед стариком остановился. Только теперь заметил, что всё ещё держит его циркуль. Протянул его, и старик забрал инструмент. Уже в дверях Никанор обернулся.

— Я тридцать лет колодки от торца меряю, — сказал он.

— И все тридцать лет каждое ружьё подгоняли по месту, — ответил я.

Старик задержался на секунду. Убрал циркуль в карман передника и тоже направился к двери. На ружья он больше не смотрел, только на меня.

Приказчик задержался у двери, будто ждал распоряжения. Голутвин махнул рукой:

— Ступай.

Дверь закрылась, и в конторе остались только мы двое. Голутвин не спешил возвращаться за стол. Сначала посмотрел на четыре ружья, потом на льежское, снова висевшее на стене, и только после этого перевёл взгляд на меня. Примерно так, наверное, он смотрел на бельгийца перед тем, как решить, стоит ли за него платить.

Голутвин всё ещё нет-нет да поглядывал на меня с удивлением, словно не мог совместить семь минут и сопливого замочника из Заречья. Но удивление быстро уступало расчёту. Теперь хозяин прикидывал не то, сколько я могу ему стоить, а во что обойдутся вторая переделка, новая отправка и сорванный срок. Пока четыре раскрытых ружья лежали перед ним, мой возраст и происхождение весили меньше грозившего убытка.

Торговаться нужно было сейчас. К завтрашнему дню причина станет очевидной, Никанор начнёт считать её собственной находкой, а готовое решение хозяин примет как должное.

— Ну, Иван? И как их исправить? — спросил Голутвин.

— Причину вы получили даром, — сказал я. — Но исправить эту партию и сделать так, чтобы следующую не вернули, — это уже работа.

Голутвин приподнял бровь. Несколько секунд он молча смотрел на меня, затем усмехнулся.

— Ишь ты. Значит, даром только причина? — спросил хозяин.

— О ней и спорили, — напомнил я.

— Не дурак, — признал Голутвин.

Он обошёл стол и сел:

— Где выучился?

Вопрос был ожидаемый. Хорошего ответа на него у меня всё равно не было.

— Там, где за такой брак спрашивали, — не соврал я.

— Кто спрашивал? — спросил он.

— Те, кому плохую работу сдавать нельзя было, — ответил я.

Голутвин хмыкнул:

— Складно говоришь.

Я промолчал, а он ещё раз посмотрел на раскрытые ружья.

— Ладно, — решил он. — Ты хотел продать мне работу. Говори, что предлагаешь.

Вот теперь разговор становился полезным.

— Сначала перебрать всю партию — обе дюжины, — начал я. — Что можно исправить без новой колодки, исправить. Остальное отложить отдельно.

— С этим Никанор и без тебя управится, — сказал Голутвин.

— Теперь управится, — ответил я. — Да и точно ли?

Голутвин усмехнулся:

— И что дальше?

— Дальше нужно сделать так, чтобы следующую не пришлось чинить.

Я показал на льежское ружьё.

— Образец у вас один. А размеров с него каждый снимает сколько ему нужно и откуда привык. Ствольщик своё держит. Колодочник своё. Потом оба подгоняют, пока не сойдётся.

— И что предлагаешь? — спросил Голутвин.

— Меру на каждую операцию, — ответил я. — Мастер проверяет деталь, прежде чем отдать, а следующий — прежде чем взяться за свою работу. Не сошлось — назад сразу. Тогда ошибка остановится между двумя верстаками, а не доедет в готовом ружье до Москвы.

В прошлой жизни за это отвечал целый отдел, и называлось это межоперационным контролем. Здесь для начала хватило бы пары железок на каждую операцию.

Голутвин постучал пальцами по конторской книге.

— Значит, переберёшь обе дюжины, сделаешь мерки и наладишь проверку между верстаками? — спросил он.

— Сделаю, — ответил я.

— За сколько управишься? — спросил Голутвин.

— Назовите день отправки.

— А без него сказать не можешь? — прищурился хозяин.

— Могу соврать. Но ружья от этого раньше готовы не будут, — спокойно ответил я.

Голутвин коротко рассмеялся.

— И чего хочешь за работу?

— Возьмите меня мастером по меркам на постоянное жалованье и дайте место у верстака. Ещё понадобится железо на мерки и пробные детали.

— И всё? — удивился Голутвин.

— Для начала — всё, — подтвердил я.

Требовать большого задатка или долю с партии было рано. Причину я нашёл, но пока не исправил здесь ни одного ружья и не изготовил ни одной мерки. Перегни я сейчас — Голутвин передаст мои слова Никанору и выставит меня за дверь. Мне требовалась не разовая награда, а точка опоры: постоянная работа, свой верстак и возможность доказать свои конструкторские навыки. А скромная разовая плата лишь закрыла бы часть недоимки и назавтра оставила бы меня без работы. Жалованье, место и железо закрывали всё сразу: и сход, и то, что будет после него.

— Шесть рублей в месяц, — сказал Голутвин. — Расчёт по последним числам.

Я быстро прикинул: до октябрьского схода успею получить четыре полных жалованья — двадцать четыре рубля. После уплаты двенадцати рублей сорока восьми копеек останется одиннадцать рублей пятьдесят две копейки. Даже если часть уйдёт бабушке с сестрой, на еду и мелкие расходы, недоимку я закрою с запасом. Впервые с того утра у Сушкова цифры сошлись. Не «может быть», а обычный расчёт.

— Договорились, — ответил я.

— Вот и славно, — сказал Голутвин.

Голутвин подтянул к себе конторскую книгу:

— Завтра с утра приступаешь. Никанору скажу, чтобы дал всё, что попросишь. Только если испортишь мне хоть одно ружьё, вычту.

— Если испорчу я, — уточнил я.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

— Уже торгуешься?

— Уточняю. — поправил я его.

— Это у вас, у шабровских, теперь так называется?

Я не ответил, да и не требовалось. Голутвин открыл книгу на чистой строке, взял перо и макнул в чернильницу:

— Как писать?

Вот теперь фамилию прятать смысла не было.

— Иван Курбатов, — ответил я.

Перо замерло над бумагой. Голутвин поднял голову.

— Как ты сказал? — переспросил он.

— Курбатов, — повторил я.

Взгляд хозяина изменился:

— Тимофея сын?

— Тимофея. — кивнул я.

Голутвин медленно положил перо поперёк книги.

— А у ворот чего фамилию не назвал? — спросил он.

— Иначе до ящиков меня бы не допустили, — ответил я.

Уголок его рта дёрнулся:

— Стало быть, сам всё понимаешь.

— Понимаю, почему меня не пустили бы, — сказал я. — Не понимаю, что изменилось сейчас.

Голутвин откинулся на спинку стула.

— Фамилию Курбатов в Туле помнят, — объяснил Голутвин. — Появится она в бумагах на мои ружья — жди убытка.

Я посмотрел на раскрытую книгу. Строка оставалась пустой.

— Мою работу вы видели, — напомнил я.

— Видел. Потому и нанимаю, — ответил хозяин.

— Тогда в чём дело? — спросил я.

— В том, что ружья я продаю не тебе. — Он постучал пальцем по книге: — Мне второй возврат из Москвы не нужен. Ни из-за брака, ни из-за слухов. Никанор поворчит и перестанет: он видел твою работу. А московский купец увидит в бумагах «Курбатов» и вспомнит только рваный ствол.

Голутвин снова взял перо:

— Запишешься под другой.

Я пока ничего не ответил. На столе так и лежало одно из возвращённых ружей — первое, тугое. Стволы после проверки поставили обратно, но закрывать его никто не стал. Возле казённого среза темнело клеймо. «Голутвинъ».