Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 14

— Благодарю, — ответил я.

Я придвинул замки ближе. Скобы остались за пазухой: сейчас они только помешали бы.

Первый замок я поставил на ребро и провёл пальцем по тому месту доски, которое недавно проверял Ковригин. Затем приложил рядом второй, за ним третий. Разница была небольшой, но теперь глаз её уже замечал. Мне требовалось не доказать, что мой размер правильный. О моём размере здесь пока вообще никто не знал.

Я взял один из принятых замков, приложил его доской к забракованному и совместил края.

— Дайте шаблон, — попросил я у Ковригина.

Приёмщик сделал вид, будто не услышал, и только крепче прижал ладонь к карману.

— Ты своим глазом мерить собрался? — спросил Шабров.

— Нет, Пров Игнатьич, — ответил я. — Тем же шаблоном, которым Ковригин только что проверял замки.

— Ещё чего, удумал! Шаблон казённый, — нехотя произнёс Ковригин. — Нечего его по рукам пускать.

— Не развалится, — отрезал Шабров. — Давай сюда кругляш свой. Раз он один на всех, пусть при всех и покажет.

Ковригин помедлил, переводя взгляд с него на меня. Отказаться теперь означало признать, что собственной мере он доверяет лишь в своих руках. Приёмщик вынул из кармана латунный шаблон и протянул мне.

— Держи. Только не попробуй испортить, сопляк.

Я проверил все шесть замков тем же шаблоном и тем же движением, которым несколько минут назад работал Ковригин. После каждой проверки переставлял замок. Постепенно вместо двух стопок перед нами выстроился ряд — от самой узкой доски к самой широкой.

Я указал на два замка, стоявших почти по краям.

— Эти два вы приняли, — сказал я Ковригину. — Хотя разница между ними больше, чем между вот этими.

Я перевёл палец на соседние замки: один принятый, другой забракованный.

Ковригин недовольно поджал губы и выхватил у меня пластину. Приложил её сначала к принятому замку, затем к забракованному. Кромка легла одинаково.

— Переставил их? — резко спросил приёмщик.

— Нет, ваше благородие, — спокойно ответил я. — Проверьте остальные.

Отмахнуться Ковригин уже не мог. Казённый шаблон только что дал два разных ответа на глазах у всей артели, а писарь ждал, что заносить в журнал.

Приёмщик повторил проверку. Потом ещё раз, уже медленнее и сильнее прижимая шаблон. Результат не изменился. Он передвинул два замка, словно всё ещё надеялся, что их просто перепутали, и заново осмотрел ряд. Писарь замер с пером над журналом. Мастера молчали.

Почему так вышло, я пока не понимал. Изношенная кромка могла сместить границу допуска, но не объясняла, почему более узкие доски порой браковались, а более широкие принимались. Оставался другой, куда менее приятный вариант: Ковригин мог прикладывать шаблон по-разному, добиваясь нужного ему результата. Зачем приёмщику намеренно браковать годные замки — отдельный вопрос. Его я оставил на потом. Пока важнее было то, что Ковригин собственными руками подтвердил противоречие.

— Чего ты хочешь сказать, сопляк? — процедил приёмщик, не выпуская шаблона.

Можно было объявить его меру негодной и окончательно загнать Ковригина в угол. Но тогда он стал бы защищать уже не шаблон, а самого себя. Мне требовалось вернуть замки на проверку, а не унизить приёмщика перед артелью.

— Проверяли вы правильно, ваше благородие, — сказал я, давая ему выход. — Значит, дело может быть в самом шаблоне. Латунь мягкая, от постоянной работы кромку могло подмять. Сперва поверить его надо, а потом пройти замки заново.

Ковригин провёл большим пальцем по краю пластины. Потом поднёс её ближе к глазам и осмотрел на свет.

— И правда мягкая, — нехотя признал он. — Видно, кромку подмяло.

Усмешки на его лице уже не было, но и прежней злости поубавилось: предложенное объяснение снимало вину с него и перекладывало её на изношенный инструмент. Ковригин повернулся к писарю.

— Браковку по этим десяти пока не закрывать, — распорядился приёмщик. — Шаблон поверим и пройдём всю партию заново.

Писарь поднял перо над журналом, так и не закончив запись.

Три недели мои расчёты и проверки оставались только моими. Теперь сомнения в точности приёмки возникли у всей артели. Признание Ковригина мне не требовалось: браковку десяти замков приостановили, а всю партию должны были проверить заново. Пока этого было достаточно.

Ковригин поспешил спрятать шаблон в карман. Шесть замков по-прежнему стояли перед нами в ряд. Никто не решался их тронуть.

— Поверим, — повторил Ковригин. — Только дело не в одном шаблоне.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Образец у мастера есть, — произнёс приёмщик и покосился на Шаброва. — Бери да повторяй точь-в-точь. Тогда никакой шаблон не страшен. Верно, Пров Игнатьич?

— Верно, — отозвался Шабров. — На то мастер и мастер.

Теперь я понял, куда Ковригин вёл разговор. Он подсовывал мне не своё собственное утверждение, а то, на чём всю жизнь стоял Шабров: хороший мастер способен повторить образец одним глазом и рукой.

Ловушку я видел. Проще всего было согласиться со старшóй и сохранить его расположение. Но тогда при следующей приёмке всё повторится: Ковригин приложит очередную мерку, назовёт разницу браком, а артель снова потеряет часть заработка. Шабров должен был понять: мера нужна не против мастера, а против произвола приёмщика.

— Хороший мастер сделает годную деталь, — сказал я. — Но точь-в-точь образец всё равно не повторит.

Шабров медленно повернул ко мне голову:

— Чего не повторит?

На губах Ковригина появилась едва заметная усмешка. Ссориться со мной самому ему теперь не требовалось.

— Размер, Пров Игнатьич, — пояснил я. — Две детали могут одинаково хорошо работать, оставаясь немного разными. Вопрос не в полном совпадении, а в допустимой разнице.

Лицо Шаброва потемнело. Ещё минуту назад он поддерживал меня против приёмщика, а теперь услышал в моих словах сомнение в собственном мастерстве.

— Ты думай, прежде чем языком молоть, — повысил голос старшой.

— Я и думаю об артели, — спокойно ответил я. — Пока допустимая разница не установлена заранее, любую деталь можно объявить браком. И платить за это будете вы.

Это рассердило его ещё сильнее. Шабров взял со стола замок и с силой положил передо мной:

— Вот доска. Вот образец. Хороший мастер сделает такую же.

— Похожую сделает, — возразил я. — Совсем такую же — нет.

— Не сделает — переделает, — отрезал Шабров.

— Переделает, — согласился я. — Но небольшая разница всё равно останется.

— Не останется! — рыкнул старшой.

— Тогда скажите, Пров Игнатьич: до какой разницы замок ещё годен, а после какой его уже следует браковать? — спросил я.

Шабров на мгновение замолчал.

Ковригин уже не скрывал довольной усмешки и даже отступил на полшага, освобождая нам место. Он решил, что столкнул нас лбами. Зря. Я спорил не с мастерством Шаброва, а с правом приёмщика единолично решать, какая разница считается браком.

Я взял ближайший замок и провёл пальцем по краю доски:

— Металл после обработки может повести. Напильник тупится. Рука снимает то чуть больше, то чуть меньше. Даже мастер, не допустивший ни одной ошибки, не сделает две доски совершенно одинаковыми. Да это и не требуется, если обе исправно работают.

— На то мастер и нужен, чтобы делать одинаково! — упрямо возразил Шабров.

— Насколько одинаково? — спокойно уточнил я. — На волос? На половину волоса? Где заканчивается годная работа и начинается брак?

Шабров замолчал, сверля меня взглядом.

— Вот это и нужно определить заранее, — продолжил я. — Не ловить один-единственный размер, который рукой всё равно в точности не повторить, а установить две границы. От сих до сих — годно. Вышло за одну — мало, за другую — много.

— А кто эти границы положит? — спросил один из мастеров.

— Сам замок, — ответил я.

Мастер нахмурился, не поняв.

— Берём доски, которые входят на место без дополнительной пригонки и при этом не болтаются, — пояснил я. — Находим наименьший и наибольший годный размер. Вот вам две границы. По ним и делаем меру.