Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 13
Его правую руку поддерживала перевязь. Я задержал на ней взгляд всего на секунду и перевёл выше. Влас заметил меня, но ничего не сказал. В левой руке он держал лист, между пальцами был зажат грифель.
Ковригин тоже меня заметил. На мгновение задержал взгляд — узнал, но виду не подал и пошёл дальше. Три недели назад в своей комнатёнке при приёмной он советовал мне забыть всё, что я увидел возле разорванного ствола. Теперь мы оба сделали вид, что того разговора не было.
Писарь раскрыл журнал. Влас положил лист на свободный край верстака и приготовил грифель.
Мастера к столу не подходили, но работа в мастерской почти остановилась. Напильник ещё прошёлся где-то у окна и затих. Кто-то переставил ящик. Потом стало слышно только, как писарь листает журнал.
На столе лежали двадцать готовых замков. Среди них были два, к которым приложил руку и я. За последние три недели я довёл по своим скобам девять замочных досок: семь ещё лежали в свёртке у моего верстака, а две уже попали в эту партию. В какие именно замки, знал только я.
Шабров взял ближайший замок, осмотрел край доски и положил обратно.
— Начинай, — сказал он Ковригину.
Прозвучало это почти буднично. Я вдруг понял, что для Шаброва сейчас действительно не должно было произойти ничего нового. Такие столы он видел уже десятки лет. Такие партии сдавал, наверное, сотнями. Менялись писари, приёмщики, мастера возле верстаков. Порядок оставался прежним: артель приносила работу, за которую мастер готов был отвечать своим именем.
Ковригин молча полез в карман сюртука и достал оттуда латунную пластину.
Я ожидал увидеть что-нибудь подобное — инструмент, который должен был заменить приёмщику глаз. Латунь потемнела от времени, края блестели сильнее середины. Значит, пользовались им часто.
Шабров посмотрел на пластину без особого интереса.
— Опять с меркой?
— Порядок теперь такой. — ответил Ковригин.
— Порядок, — недовольно повторил Шабров.
Не обратив внимания, Ковригин взял первый замок. Осмотрел доску, приложил шаблон к краю, провёл вдоль него большим пальцем и положил замок справа.
— Годен.
Писарь сделал запись. Влас поставил на своём листе короткую черту. Второй замок лёг рядом с первым. Третий Ковригин задержал в руках чуть дольше:
— Не идёт.
Он положил его слева. Шабров нахмурился:
— Где не идёт?
Ковригин молча протянул ему замок. Пров Игнатьич взял, провёл пальцем по доске, посмотрел вдоль края:
— Нормальная доска.
— По шаблону не идёт, — ответил Ковригин.
— Я вижу, что по шаблону. Я говорю — доска нормальная, — попытался настоять на своём Шабров.
— А я принимаю по шаблону, — отрезал приёмщик.
Шабров ещё раз провёл пальцем по краю доски. Челюсть у него напряглась, но спорить он больше не стал. Молча положил замок в левую стопку, к забракованным.
Дальше дело пошло быстрее. Приёмщик не торопился, но и не задерживался. Взял. Приложил. Посмотрел. Положил в одну из двух сторон. Писарь записал. Влас отметил. Через несколько минут на столе уже лежали две стопки.
Я молчал. Скобы за пазухой давили на грудь. Утром по ним из двадцати замков прошли только два. Если я достану их сейчас, левая стопка мигом вырастет до восемнадцати. Я докажу свою правоту — и лишу артель ещё большей части заработка. Тешить самолюбие такой ценой было бы глупо.
Шабров тем временем смотрел не на шаблон, а на одну забракованную доску.
— Приложи к другому краю, — потребовал он.
— Незачем, — ответил Ковригин. — По этому уже не проходит.
Он положил замок в левую стопку. Когда проверка закончилась, справа лежали десять принятых замков, слева — десять забракованных.
Пров Игнатьич подошёл к стопке забракованных замков. Взял верхний, проверил пружину, спустил курок и осмотрел доску. Затем проделал то же со вторым:
— Оба годные. За каждый отвечу своим глазом и сорока годами за верстаком.
Ковригин невозмутимо вытер латунный шаблон тряпицей:
— Глаз у каждого свой, Пров Игнатьич. А шаблон один на всех.
Шабров медленно положил замок на стол. В мастерской стало совсем тихо. Ковригин не просто отверг его слово — он приравнял сорок лет мастерства к личному мнению, которое больше ничего не решало. Все это поняли.
Один из мастеров машинально провёл ладонью по залатанному рукаву. Другой покосился на сложенный вчетверо клочок бумаги с подсчётами. Третий ещё вчера говорил, что до холодов нужно переложить печь. Теперь о подобных расходах никто не вспоминал.
За каждый замок здесь не платили отдельно. Артель сдавала всю партию и получала общую сумму. Из неё покупали уголь, свечи и инструмент, а остаток делили между работниками. Если половину партии не принимали, без денег оставался не один Шабров — теряли все.
Ковригин прекрасно это понимал.
— Переделаете — тогда посмотрим, — сказал приёмщик.
— Что именно переделывать? — веско спросил Шабров. — Покажи мастеру, где ошибка.
— Уже показал, — улыбнулся Ковригин.
— Ты только железку приложил, — рассердился Шабров.
Ковригин убрал латунный шаблон в карман:
— Этой железки оказалось достаточно.
— Эти замки делали мастера, — возразил Шабров. — Не первый год за верстаком стоят. Я каждый замок проверил.
— А вон у тебя ещё смотрельщик завёлся, — усмехнулся Ковригин и вдруг повернул голову ко мне. Эм? Вот это он нашел куда увести разговор, конечно!
— Три недели у верстака, а уже чужую работу судит, — продолжил Ковригин, пиля меня взглядом. — На дворе стволы бракует, про железо рассуждает. Теперь, глядишь, и замки начнёт принимать.
Несколько мастеров посмотрели в мою сторону, а я промолчал. Ковригин, кажется, ждал совсем другого.
— Что молчишь, Курбатов? Шабров за эти замки именем отвечает, мастера — своим заработком. А ты чем ответишь? Словом? — он пытался вывести меня из себя, да только я не вёлся на дешевые трюки. Я спокойно смотрел на него в ответ. — Так твоя фамилия здесь и без того недорого стоит. Болтать легко, Курбатов.
— Когда у меня кровь шла, Курбатов один не болтал, — вдруг сказал Влас.
Перо писаря перестало скрести по бумаге. Ковригин медленно повернулся к нему, но Влас уже смотрел на лист и снова поставил отметку, будто ничего не произошло. Писарь кашлянул и опустил глаза в журнал. Ковригин задержал взгляд на Власе ещё на секунду. Потом отвернулся, покраснев как рак. Ковригин нарочно ударил по моей фамилии, надеясь, что я сорвусь, начну оправдываться и разговор о замках утонет в перепалке. Но я промолчал, а Влас одной фразой вернул удар ему самому.
— Десять приняты, — сказал Ковригин раздраженно. — Остальные после переделки.
Шабров упёрся ладонями в столешницу и опустил голову. Латунная пластина только что перечеркнула его слово и сорок лет опыта, отправив половину партии на неоплаченную переделку. Неудивительно, что он презрительно называл любые мерки «железками».
Я же посмотрел на две стопки. Теперь можно было начинать.
Ковригин уже повернулся к писарю, собираясь закончить приёмку. Влас снова водил грифелем по листу. Пров Игнатьич стоял на прежнем месте, только пальцы на краю столешницы побелели.
— Пров Игнатьич, — подал я голос.
Шабров посмотрел на меня.
— Дайте три отсюда и три отсюда, — я указал сначала на левую стопку, потом на правую.
Ковригин резко обернулся:
— Что⁈ Зачем это еще⁈
Я смотрел только на Шаброва.
— Хочу проверить одинаковый ли размер, Пров Игнатьич, — сказал я. — Если разницы нет, всё положу обратно.
Шабров перевёл взгляд на две стопки. Отказать он мог. Но тогда выходило, что половину партии забраковали, а выяснить, чем эти замки отличаются от принятых, никому не интересно. Он взял три замка из левой стопки, положил передо мной, затем добавил три из правой.
— Смотри, — разрешил Шабров.
Именно этого я и ждал. За Ковригиным стояли казённый шаблон и журнал, у Шаброва — только глаз да слово мастера. Продолжать спор значило ставить под удар всю артель. Я же предлагал проверить решение приёмщика — без открытой ссоры и лишнего риска.