Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 137

За Москвой дорога стала хуже. Сани то шли по укатанному снегу, то начинали подпрыгивать на замёрзших колеях. Аверкиев ехал во вторых санях, шагах в двадцати позади. Впервые за пять недель я сидел один и мог разложить бумаги на коленях, ни у кого не спрашивая.

Я же достал из папки рабочий лист, перевернул его чистой стороной и принялся считать, сколько материалов нам потребуется для первой партии. На десять тысяч гильз выходило без малого девять пудов готовой латуни. Но это только готовые изделия. Если учитывать обрезки после вырубки кружков, неудачную вытяжку и неизбежный брак первых партий, заказывать следовало около шестнадцати пудов листа. И это при условии, что тульские мастера сумеют получить металл подходящего качества. В Петербурге два пресса давали примерно двести гильз за рабочий день. Значит, даже при готовом инструменте на всю партию уйдёт около пятидесяти дней. В Туле же подходящих прессов пока не имелось. Правда, самоварщики давно научились штамповать донца и вытягивать металлические детали, так что начинать с нуля не придётся.

Я записал, сколько приспособлений необходимо изготовить, и прикинул сроки в обратном порядке, от июльской войсковой пробы. Прежде чем запустить прессы, нужно получить лист, изготовить матрицы и проверить первые гильзы. В прежней жизни это называлось критическим путём: первым на нём стоял лист. Можно заранее нанять рабочих и приготовить станки, но без подходящей латуни они останутся без дела.

Сложнее обстояло с людьми, от которых теперь зависела работа. Заводская контора хлопотала за Ковригина, добилась его освобождения на поруки, и через ту же контору нам предстояло получать ружья и материалы по казённому наряду. Не самое приятное сочетание. Отказ завода я теперь мог обойти, воспользовавшись исправленным предписанием, но это не избавляло от необходимости иметь дело с его служащими. К тому же Дюмон обещал появиться в Туле и уже расспрашивал Голутвина о продаже казённого лома. Что именно понадобилось бельгийцу, я не знал. Он мог заниматься обычной торговлей, однако после предложения перебраться в Льеж относиться к его любопытству как к случайному не получалось.

Я убрал карандаш и просмотрел записи. С заводской конторой хотя бы было понятно, как действовать: предъявлять наряды, требовать письменные ответы и сохранять каждый документ. Против их бумаги у меня имелась своя, подписанная в Петербурге. С Захаром Кузьмичом ясности не было совсем. Открытым оставался один вопрос: как прикрыть его и семью, если неприятности не закончатся. Я сложил лист вчетверо и убрал его обратно в папку. До Тулы было ещё далеко, а первые дела по возвращении уже были расписаны.

Ночевали на станции за Серпуховом. На другой день, не доезжая Тулы, свернули с большой дороги к усадьбе.

К усадьбе Ладыгина мы добрались уже в сумерках. Последние несколько вёрст дорога шла через лес, где снег успели укатать полозьями, но на открытых местах ветер намёл новые сугробы. Кучеру несколько раз приходилось сворачивать с колеи, объезжая заносы, и я уже начал сомневаться, что мы успеем добраться до дома до полной темноты. Впрочем, за очередным поворотом показались огни. Сначала мы проехали мимо нескольких хозяйственных построек, затем выбрались на расчищенную аллею. Впереди стоял большой двухэтажный дом, возле крыльца которого горели фонари. У конюшни возились двое работников, а из‑за ограды доносился собачий лай.

Едва сани остановились, дверь дома открылась. На крыльцо вышел сам Ладыгин, накинув поверх домашнего сюртука тёплую шинель.

– Добрались всё‑таки! – обрадовался Ладыгин, когда я выбрался из саней. – А я уж думал, до завтра вас не дождусь. Дорогу нынче перемело, мои люди с утра её расчищали.

– Добрый вечер, ваше превосходительство, – поприветствовал я генерала, снимая шапку. – Из Москвы выехали вовремя, а на последних вёрстах пришлось сбавить ход. Не слишком поздно к вам?

– Я же сам вас пригласил, Курбатов. Ждал, конечно, – заверил Ладыгин и перевёл взгляд на Аверкиева. – А вы, полагаю, сопровождаете нашего мастера?

Аверкиев представился по всей форме. Генерал выслушал его, кивнул и пригласил обоих в дом:

– Прошу, штабс‑ротмистр. Раз вы при мастере состоите, вам тоже у меня место найдётся. А вы, Курбатов, проходите. Успеем ещё про ружьё поговорить. Сперва с дороги согреетесь.

В просторной передней мы сняли тулупы. Лакей принял верхнюю одежду и сообщил, что ужин уже подан. Ладыгин провёл нас через гостиную в столовую, где на длинном столе стояли свечи и несколько накрытых блюд.

Возле стола дожидался пожилой егерь с аккуратно подстриженной бородой. Генерал велел ему приготовить ружьё для осмотра, а лакею – поставить ещё один прибор.

Лакей поставил третий прибор, для штабс‑ротмистра, ближе к краю стола. Мой стоял по правую руку от генерала. Егерь, собиравшийся уйти, задержался у двери и посмотрел на этот прибор дольше, чем следовало. Потом поправил ремень висевшей на плече сумки и отправился исполнять распоряжение.

Ладыгин сел первым и предложил нам угощаться. Ужин оказался вполне обычным для большого помещичьего дома: горячие щи, жаркое, соленья и несколько холодных закусок. Генерал расспрашивал о дороге, о Петербурге и о том, когда нам предстоит возвращаться в Тулу. Узнав, что поручение на опытную партию наконец подписано, он попросил рассказать подробнее:

– Значит, сотню ружей всё же решили переделать? Хорошо. А патронов сколько велено изготовить?

– Десять тысяч, ваше превосходительство, – уточнил я. – С ружьями мы управимся. Главная трудность – подходящая латунь. В Петербургском арсенале брали льежский лист, а нам предстоит наладить изготовление собственного.

– О ваших планах я уже слышал от министра, – кивнул Ладыгин. – Только в металлургии я вам не помощник. Для меня главное, чтобы ружьё не подвело на охоте. Вот об этом завтра и поговорим.

– Значит, вы уже успели проверить его в деле? – оживился я.

– По моим меркам – вполне, – усмехнулся Ладыгин. – Теперь я чаще хожу на птицу, чем на крупного зверя. Возраст заставляет выбирать охоту поспокойнее. Но не беспокойтесь, Курбатов: вашему ружью скучать не пришлось.

Генерал положил ложку и указал на стоявший возле стены небольшой шкаф:

– У меня все выстрелы записаны. После ужина покажу. С тех пор как получил ваше ружьё, егерь отдельную книгу ведёт. По моей просьбе, разумеется. Хотелось посмотреть, сколько выдержат новые патроны и как скоро начнутся неприятности с механизмом.

В арсенале за ружьём следили опытные мастера. Здесь же его чистил и снаряжал егерь, привыкший к обычному охотничьему оружию.

– Тогда после ужина я бы попросил разрешения осмотреть и само ружьё, – сказал я. – Особенно извлекатель и гильзы. Если что‑нибудь износилось, лучше узнать сейчас, пока можно исправить чертежи.

– Для того я вас и позвал. Только не рассчитывайте найти там поломку. Я бы о ней написал сразу.

После ужина мы перешли в генеральский кабинет. Там было заметно теплее, чем в остальных комнатах. В камине горели поленья, возле окна стоял письменный стол, а вдоль стены тянулись шкафы с книгами. На отдельной полке лежали охотничьи принадлежности.

Ладыгин достал из ящика небольшую тетрадь в кожаном переплёте и раскрыл её на последних страницах:

– Вот. Ружьё получил в Крещенский сочельник. Нарочный доставил вместе с вашим письмом и гильзами. На следующий день мы его только осмотрели, а потом начали стрелять. С тех пор почти каждый выезд отмечали.

Я придвинулся к столу. Записи велись довольно аккуратно. Даты, погода, количество произведённых выстрелов, расход пороха и дроби. Отдельно отмечались неисправности. Ладыгин не ограничивался общими замечаниями вроде «стреляло хорошо», а требовал записывать, что именно произошло.

– Девяносто шесть выстрелов, – сообщил он, перелистнув страницу. – Две осечки. Обе из‑за патронов. После замены капсюлей эти гильзы снова пошли в дело. Ружьё ни разу не отказало. Погода разная была, однажды почти двадцать градусов мороза. Вчера ещё с утра стреляли.