Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 136

До обеда меня позвал к себе Аверкиев. На его столе лежал знакомый конверт с уже надрезанным краем:

– Вам ещё одно письмо, Курбатов. От генерала Ладыгина. Ознакомьтесь, потом обсудим дорогу.

Я развернул лист. Генерал сообщал, что ружьё получил в Крещенский сочельник, как и было обещано. С тех пор несколько раз выезжал на охоту и остался доволен работой механизма. Подробностей в письме почти не было, зато в конце стояло приглашение:

«Будете проездом – заезжайте. Покажу, как ваше ружьё служит. От большой дороги до усадьбы недалеко».

Предложение оказалось своевременным. Генеральское ружьё уже почти месяц находилось в чужих руках. Мне хотелось самому посмотреть, в каком состоянии оно осталось после охоты, тем более что первые десять гильз егерь должен был переснаряжать самостоятельно.

Я развернул дорожную карту, лежавшую у штабс‑ротмистра на столе, и прикинул расстояние. Усадьба находилась в стороне от нашего пути, и крюк с ночёвкой у генерала отнимал сутки, не больше. Даже с ним в Тулу мы попадали задолго до окончания набора.

– Ваше благородие, генерал Ладыгин предлагает заехать к нему по дороге. Усадьба недалеко, большой задержки не будет. Хотелось бы осмотреть ружьё после месяца работы.

Аверкиев взял карту, сверил направление с адресом и вернул её мне:

– Не возражаю. Генерал сообщил, что ждёт вас, а осмотр оружия относится к порученному делу. В книгу запишу, как и крюк. А дальше без новых остановок, Курбатов?

– Верно, – кивнул я. – Сам уже рвусь в мастерскую. Руки дела просят. – Я выдержал паузу. Это стоило прояснить ещё до отъезда. – Только давайте сразу проясним: в Тулу вы едете присматривать за моей работой, а не за мной.

– Именно, Курбатов. Мне поручено наблюдать за исполнением дела государственной важности, Курбатов, – пояснил Аверкиев. – Чтобы отпущенные средства пошли по назначению, а ружья и патроны изготовили в срок. И чтобы о препятствиях начальство узнавало вовремя. За каждым вашим шагом ходить мне незачем.

Вот и договорились. Человек, который доложит о заводских проволочках, мне пригодится. А нянька – точно нет.

Оставшиеся дни ушли на оформление бумаг. Пришлось ещё раз сверить перечень инструментов, получить недостающие удостоверения и дождаться окончательного подписания предписания. После исправления батальонного пункта документ снова прошёл через канцелярию, но новых замечаний уже не возникло.

В понедельник нам объявили, что предписание для Тулы окончательно подписано. Казённый аванс выдали под отчёт нам с Голутвиным: оба расписались в получении средств и забрали расходные документы. Так мы получили и деньги на подготовку первой партии, и документы, без которых не могли начать закупки.

Афанасий Петрович заметно повеселел. До этого он то и дело справлялся о сроках, опасаясь, что нас задержат ещё на неделю.

– Ну, Иван Тимофеевич, теперь можно домой ехать! – объявил он, убирая бумаги в портфель. – Я уж людей в Туле распоряжусь собирать, пока ты добираешься. Лизавета со мной поедет, она все копии привезёт. Завтра же Наталью Гавриловну за книги посажу. Ты, главное, сам не задерживайся, – добавил Голутвин. – Без тебя ни ружья переделывать, ни патроны делать некому.

О предстоящем посещении Ладыгина купец узнал, когда мы обсуждали отъезд. Он сперва решил, что генерал пригласил нас обоих, но я объяснил, что письмо адресовано лично мне и речь идёт об осмотре уже переданного оружия.

Голутвин посмотрел на меня, затем захлопнул портфель.

– Ружьё моё, заказ мой, деньги генерал мне платил. А зовут опять тебя.

– После месяца охоты стоит проверить механизм, прежде чем переделывать сотню казённых ружей, – спокойно заметил я, не поддаваясь эмоциям.

– Понимаю. Только мог бы генерал и хозяина мастерской вспомнить. Ладно, езжай. А я пока в Туле станки осмотрю и рабочих соберу. Когда вернёшься, покажу, что успел приготовить.

Дневным поездом Голутвин с Лизой отправились в Москву. Я остался дожидаться вечернего отправления вместе с Аверкиевым. До отъезда требовалось сдать последние бумаги в арсенале и получить обратно дорожную папку, которую штабс‑ротмистр забирал для проверки.

Вечерний поезд отправился по расписанию. Мы с Аверкиевым заняли места в одном вагоне, но в разных отделениях. Штабс‑ротмистр заранее распорядился насчёт билетов и багажа, поэтому мне оставалось только поставить дорожную сумку под сиденье и убрать папку с документами на полку.

Впервые с конца декабря возле моей двери никто не стоял. Можно было выйти в коридор, не спрашивая разрешения у караульного. За окном уже стемнело. Поезд набрал скорость, колёса застучали на стыках рельсов, а в отделении стало достаточно тепло, чтобы снять сюртук. Я проверил, на месте ли дорожная папка, устроился поудобнее и вскоре заснул.

Проснулся уже на подъезде к Москве. За окнами тянулись заснеженные постройки, из труб поднимался дым, а поезд постепенно сбавлял ход. В соседнем отделении Аверкиев успел одеться и теперь просматривал какие‑то бумаги:

– Доброе утро, Курбатов. До прибытия осталось немного. Проверьте свои вещи, чтобы потом не искать их по вагону.

– Доброе утро, ваше благородие, – отозвался я. – Всё на месте. Сам бы ещё немного поспал, но себя в вагоне забывать не стану.

Аверкиев посмотрел на меня с прежним невозмутимым выражением и вернулся к бумагам. Я собрал сумку, надел тулуп и дождался остановки. На платформе было многолюдно. Носильщики переносили чемоданы, возле вагонов толпились пассажиры, кто‑то торопился к выходу, разыскивая извозчика. Мы отошли в сторону, чтобы не мешать разгрузке багажа.

Аверкиев отправил служителя узнать насчёт дальнейшей дороги, а сам предложил зайти в станционное помещение, где можно было выпить горячего чая.

За столом он достал из папки распоряжение о своём назначении и коротко объяснил, каким будет надзор после возвращения. В Туле ему предстояло поселиться в гостинице неподалёку от оружейного завода, мне разрешалось жить дома. Об отлучках за пределы города следовало сообщать заранее, письма и получаемые документы по‑прежнему проходили через него. В самой мастерской он собирался появляться по мере необходимости, не вмешиваясь в техническую работу. Последнее меня вполне устраивало. Постоянный жандарм возле станка был бы лишним, особенно когда начнутся опыты с латунью и придётся привлекать новых рабочих.

– Ваше благородие, хотел уточнить один вопрос, – обратился я к нему, когда нам принесли чай. – Заводские бумаги, которые мне вручат, вы будете видеть в тот же день?

Аверкиев поставил чашку на блюдце.

– Бумаги по казённому заказу сперва попадут ко мне, Курбатов, – напомнил он. – Я отмечу, от кого и когда поступили, а потом передам вам под расписку.

– Под расписку – извольте, – кивнул я. – Только прошу передавать сразу. Пока бумага лежит на столе, работа стоит в мастерской.

– В тот же день и получите, – заверил Аверкиев и поднял палец. – Но и вы через мою голову распоряжений не отдавайте.

– Значит, договорились, – кивнул я. – Я соблюдаю порядок, вы не задерживаете бумаги. Глядишь, и ружья к сроку сдадим.

Штабс‑ротмистр убрал распоряжение, но папку не закрыл:

– Есть ещё одно обстоятельство, Курбатов. Полковник Ремезов вашу строку из дела не вынул. Поручение у меня теперь другое, но к вашим словам он по‑прежнему внимателен. Учитывайте это.

Речь шла о Плевне. В кабинете министра Ремезов спрашивал о ней при всех, а теперь каждое тульское донесение будут читать рядом с этой строкой.

– С полковником Резниковым мы этот вопрос уже уладили, ваше благородие, – напомнил я. – Теперь бы сдать ружья в срок. За них я и готов отвечать.

– Вот ими и занимайтесь, Курбатов, – заключил Аверкиев, закрывая папку, и убрал её в дорожную сумку.

Он посмотрел на часы и поднялся из‑за стола. К этому времени служитель вернулся с известиями о дороге. Аверкиев выслушал его, распорядился перенести багаж и расплатился за чай. Я забрал свою сумку и дорожную папку. Выйдя на станционное крыльцо, мы остановились возле экипажа. Штабс‑ротмистр ещё раз проверил, все ли вещи погружены, после чего велел кучеру ждать его распоряжения.