Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 135

Голутвин едва не расплескал вино:

– Это как это, первым поставят не имя купца?

– Именно мастера. Покупатель должен знать, чьё оружие приобретает. Торговец получит свою долю, фабрикант – свою, но имя изобретателя останется на изделии. В этом нет ничего необычного.

– Ваша доля, стало быть, тоже никуда не денется, – заметил Голутвин.

– Иначе я не занимался бы такими предложениями, Афанасий Петрович, – с улыбкой ответил бельгиец.

Дюмон смотрел на меня, ожидая ответа. Его условия отличались от обычного найма гораздо сильнее, чем обещанная сумма. Собственная мастерская, которой обеспечат оборудование и первые заказы, и главное – имя первым на вывеске. Голутвин отставил бокал и смотрел на бельгийца так, будто тот при нём торговал его собственной вывеской.

– Благодарю за предложение, господин Дюмон, – произнёс я и покачал головой. – Но мне в Тулу надо. Там у меня ружья.

Голутвин так и замер с приоткрытым ртом. Он посмотрел на меня, потом на бельгийца, словно ещё не верил, что я отказался так просто.

Дюмон нахмурился. Несколько мгновений он ждал продолжения, но я уже всё сказал. Бельгиец опустил глаза и медленно придвинул к себе перчатки:

– Понимаю. Вы дали слово и сейчас намерены его сдержать. Это достойно уважения. Надеюсь, по крайней мере, вы не станете возражать против того, чтобы мы время от времени разговаривали об оружейном деле? Мне интересно, как покажет себя ваша система в войсках.

– Разговаривать нам никто не запрещает, – кивнул я.

– Прекрасно. Тогда спрошу о том, о чём в арсенале, кажется, говорят уже все. Вы собираетесь делать латунь в Туле. Неужели рассчитываете обойтись без привозного листа?

– Мастера у нас есть, – сразу откликнулся купец. – Латунью давно занимаются, самоваров столько делают, что по всей России развозят. И медь умеют плавить, и прокатывать.

– Из самоварной меди? – уточнил Дюмон, обращаясь ко мне. – Для гильзы ведь недостаточно, чтобы лист выглядел хорошо. Он должен выдержать вытяжку, а потом и выстрел.

Купец рассказывал это человеку, чей торговый дом возил в арсенал льежский лист. Чем меньше Дюмон узнает о тульских мастерах, тем лучше.

Голутвин открыл было рот, но я ответил первым:

– В апреле будет видно.

– Разумно, – согласился Дюмон. – Металл лучше испытывать, чем хвалить заранее.

Он взял лежавшую возле тарелки салфетку, расправил уголок и, словно вспомнив что‑то другое, повернулся к Голутвину:

– Раз уж речь зашла о Туле, я хотел спросить про старое железо. Мне говорили, у вас продают много казённого лома и негодных оружейных деталей. Это действительно так?

– Всякое бывает, – ответил купец. – Обрезки у частных мастеров найдутся, но казённые стволы и прочие заводские остатки к нам не относятся. Их сначала учитывают и бракуют. Лом у нас завод продаёт, не я. У них своя контора, свои торги.

– Значит, с заводом и поговорим, – произнёс Дюмон. – Я как раз собираюсь заняться некоторыми тульскими поставками. Было бы полезно посмотреть, какие материалы можно получить на месте.

Я посмотрел на соседний стол. Аверкиев отложил вилку, достал книгу и сделал короткую запись.

– Если приедете, загляните и ко мне, – предложил Голутвин. – Мастерскую покажу, станки наши посмотрите. У нас хоть предприятие небольшое, но дело поставлено крепко.

– С удовольствием, Афанасий Петрович, – отозвался Дюмон. – С хорошими фабрикантами всегда найдётся что обсудить.

После этого разговор перешёл к дороге, гостиницам и торговым делам. Дюмон рассказывал о поездках по России, Голутвин вспоминал знакомых поставщиков. Я закончил есть остывшее жаркое, изредка отвечая на вопросы о том, как давно живу в Туле. Бельгиец больше не возвращался к своему предложению.

Вскоре он посмотрел на часы и поднялся:

– Господа, мне пора. Рад был поздравить вас, мастер Курбатов. Позвольте хотя бы оплатить ваш ужин, чтобы не уходить без небольшого знака внимания.

– Не выйдет, к сожалению. За мой ужин уже платит Афанасий Петрович, – вздохнул я.

Дюмон рассмеялся:

– Тогда не буду отнимать у него удовольствия. Надеюсь, мы ещё встретимся при более спокойных обстоятельствах.

Он попрощался с Голутвиным и протянул мне руку:

– В Туле увидимся.

Я ответил на рукопожатие. Дюмон забрал перчатки и направился к выходу. Проходя мимо стола Аверкиева, он кивнул, и штабс‑ротмистр коротко поклонился.

Голутвин подозвал официанта. Когда принесли счёт, он внимательно просмотрел его, достал бумажник и отсчитал деньги. Потом посмотрел на мою медаль и засмеялся первым:

– Медаль есть, а ужинать опять за мой счёт. Ничего, Иван Тимофеич, получим большой заказ – тогда уж ты меня в Петербурге угостишь.

– Хорошо, Афанасий Петрович, – согласился я с улыбкой. – Только чур ресторан подешевле найдём.

За соседним столом Аверкиев расплатился отдельно, дописал в книге ещё строку и убрал её.

Предложение бельгийца было соблазнительным не деньгами. За обе жизни мне ещё никто не предлагал поставить моё имя первым на вывеске предприятия, за которое платил бы другой. Но такое имя не стоило того, чтобы в Туле так и не научились изготовлять собственный латунный лист.

В арсенал мы вернулись к десяти часам. Аверкиев пошёл к дежурному, а я поднялся в отведённую мне комнату, снял сюртук и положил медаль на стол рядом с дорожной папкой. Хотел ещё проверить, на месте ли заверенная выписка об освобождении, но в дверь постучали.

Вошёл штабс‑ротмистр с распечатанным конвертом:

– Вам из Тулы, Курбатов. Прочитано. Можете оставить у себя.

На конверте значилось: «Оружейному мастеру Ивану Тимофеевичу Курбатову».

– Когда доставили, ваше благородие? – уточнил я.

– Пока мы были в ресторане, – пояснил Аверкиев. – Дежурный принял, а я по возвращении просмотрел.

Он передал письмо и вышел. Я сел к столу, развернул лист и узнал аккуратный почерк Натальи Гавриловны. Раньше новости мастерской приходили через Голутвина, теперь конторщица впервые написала мне лично.

"Милостивый государь Иван Тимофеевич!

Сообщаю, что мастерская после праздников работает исправно. Прежние заказы исполняются по срокам, счета по материалам внесены в книги. До новых распоряжений из Петербурга работ по ружьям не начинали.

Чертежи и оставленные вами образцы находятся в сохранности. По указанию Афанасия Петровича я проверила инструменты и составила перечень недостающего. Передам его по возвращении хозяина, чтобы можно было сразу определить закупки.

Пелагея Ивановна и Дуня здоровы, просили передать вам поклон.

Афанасию Петровичу о делах мастерской пишу отдельно. Есть и другие сведения, их считаю нужным сообщить именно вам.

Как Афанасий Петрович уехал, Ковригина взяли под арест. Вскоре отпустили на поруки. Хлопотали из заводской конторы. Захара Кузьмича побили у кабака. Кто – не видели. Говорить ни с кем не хочет".

Я перечитал последние строки. Ковригин на свободе, Захар избит и молчит. Совпадение? Возможно. Обвинять без доказательств я не собирался.

Но в Туле я первым делом поговорю с Захаром. И если за этим стоит Ковригин, спустить ему это я не позволю. Теперь у меня хватит сил добиться, чтобы он ответил за содеянное.

Глава 7.1

Утром я перечитал письмо ещё раз и разделил прочитанное на две графы, как делил бы неисправности в журнале. Известно: Ковригин на свободе, хлопотала за него заводская контора, Захара Кузьмича побили, и он ни с кем не говорит. Неизвестно: кто бил и за что. Связь этих событий с прежним делом моего отца вполне могла существовать, но пока у меня не было ничего, кроме подозрений. Даже Аверкиеву рассказывать о Захаре не стоило. Штабс‑ротмистр уже прочитал письмо, а если я начну высказывать догадки, жандармы могут заняться стариком прежде, чем тот сам решит, что им говорить. Поэтому оставалось одно – поскорее возвращаться в Тулу. Заверенная выписка об освобождении от рекрутчины лежала в папке отдельно от чертежей. Набор продолжался до середины февраля, и передать документ Пелагее Ивановне я ещё успевал.