Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 134

Значит, к отдельному капсюлю в донце шли и там. Медная закраинная гильза под сильный заряд меня не устраивала, зато само направление опытов было верным. Гораздо важнее оказалось другое: Дюмон продавал латунный лист, а американцы уже готовы были продать завод целиком. Если в Туле не наладить своё производство, Россия купит вместе с чужим патроном и чужие станки.

Я закрыл выписку. В следующих рапортах из Америки должна была появиться ещё одна знакомая мне фамилия, но пока документы до неё не дошли. Тетрадку я убрал в дорожную папку.

К концу дня появился Голутвин. Он приехал в арсенал в пальто и перчатках и встретил меня возле приёмной.

– Иван Тимофеевич, у меня к тебе просьба, – начал купец. – Хватит сегодня над бумагами сидеть. Поедем ужинать, медаль отметим. Я стол на Большой Морской присмотрел, при гостинице. Кормят там хорошо, и за всё заплачу сам.

– Я бы поехал, Афанасий Петрович, только сперва разрешение нужно, – напомнил я. – По вашему приглашению меня за ворота не выпустят.

– Потому и приехал сам, – пояснил Голутвин. – Поговорю со штабс‑ротмистром. Ты только скажи, согласен ли. Я ведь уже стол велел приготовить.

– Согласен, – заверил я. – В какой гостинице стол заказали?

Голутвин назвал дом. Адрес оказался тем самым, который был напечатан на карточке Дюмона.

– Бельгиец там остановился? – спросил я.

– Там, – подтвердил купец. – Он ко мне на днях сам заходил. Очень приятный господин, всё нашей мастерской интересовался. Сказал, что в Льеже такие работы высоко ценят, и просил случая с тобой побеседовать поближе. Я ему сообщил, что нынче тебя поздравить собираюсь. Обещал заглянуть, если будет свободен.

– Значит, Дюмон может оказаться за нашим столом.

– Может. Не вижу в том беды. Он человек торговый, с заводчиками знаком. А нам ещё неизвестно, где придётся инструмент покупать.

Я попросил Голутвина немного подождать и прошёл к Аверкиеву. Отчитываться о каждом своём шаге я теперь не обязан, но после карточки Дюмона с обещанными пятью тысячами франков ужин с ним мог вызвать лишние подозрения. Лучше штабс‑ротмистр узнает о встрече от меня самого.

Аверкиев уже готовил вечерние записи.

– Ваше благородие, Афанасий Петрович приглашает меня на ужин в ресторан на Большой Морской, – сообщил я. – В той же гостинице остановился господин Дюмон. Голутвин говорит, тот обещал подойти. Счёл нужным предупредить вас прежде, чем ехать.

– Вы сами назначали ему встречу? – прищурился Аверкиев.

– Нет, – пояснил я. – После той карточки переписки между нами не было. Пригласил меня Голутвин, а что там будет и бельгиец, я узнал только сейчас

Аверкиев закрыл книгу и поднялся:

– Ужинайте. Я сяду за соседний стол и заплачу за себя сам. Если иностранец захочет передать письмо, деньги или какие‑либо бумаги, сначала покажете мне. И не затягивайте до ночи: утром ещё могут потребоваться ваши подписи.

– Ясно.

Голутвин, узнав о согласовании, заметно повеселел, и мы отправились в гостиницу вместе с Аверкиевым. Купец всю дорогу пытался выяснить, когда получится вернуться в Тулу, и я объяснил, что остаётся дождаться подписанного предписания. Необходимые чертежи и перечень инструмента уже были готовы, а всё остальное предстояло решать по прибытии.

Ресторан оказался довольно людным. В зале горели лампы, возле окна сидели двое офицеров, за дальним столом переговаривались на иностранном языке. От кухни тянуло жареным мясом. Голутвин поздоровался с распорядителем, и нас проводили к приготовленному месту. Аверкиев выбрал стол в нескольких шагах, откуда хорошо видел нас и вход.

– Я ведь его тоже мог угостить, – заметил купец, увидев, что штабс‑ротмистр заказывает отдельно. – Неужто нельзя офицеру приличный ужин предложить?

– Он при исполнении, Афанасий Петрович, – напомнил я. – Сам решит, может ли принять приглашение.

– Ну, как знает, – согласился Голутвин. – А мы хоть за ужином отдохнём от счетов и ведомостей.

Голутвин заказал жаркое, несколько закусок и вино. Я попросил горячее и чай, но от бокала вина купец всё же уговорил меня не отказываться. За столом он поднял бокал за успешную войсковую пробу и пожелал, чтобы следующий заказ оказался уже не на сотню ружей. Мне оставалось только согласиться с пожеланием: тут наши интересы совпадали.

Когда подали горячее, возле стола появился Дюмон. Бельгиец был одет в тёмный сюртук с жилетом, через который проходила золотая цепочка часов. Перчатки он держал в одной руке. Подойдя, Дюмон сначала посмотрел на медаль, лежавшую поверх моего сюртука, а затем улыбнулся.

– Господин Курбатов! Какая приятная новость. Позвольте поздравить вас: наградная медаль, если я правильно понимаю? Господин Голутвин, вы не сказали, что нынче у нас такое событие.

– Мы и сами только сегодня узнали, господин Дюмон, – ответил купец. – Милости просим к столу, раз уж встретились. Место найдётся.

Дюмон поблагодарил его и сел напротив меня. Положил перчатки возле тарелки и ещё раз взглянул на награду.

– Признание государя – вещь серьёзная, особенно для такого молодого человека. Помню нашу встречу в арсенале. Тогда разговор вышел коротким, и мне не удалось толком объяснить своё предложение.

– Карточку я получил, – сказал я. – Её передали через штабс‑ротмистра.

– Вижу, что ваш спутник сегодня тоже здесь, – ответил бельгиец, мельком взглянув на соседний стол. – Что ж, мне нечего скрывать. Я предлагаю вам дело, которое в Льеже устроить гораздо легче, чем здесь.

Голутвин отложил вилку:

– Какое ещё дело? Вы всё о мастерской спрашивали, а про предложение мне ничего не говорили.

– Предложение касается прежде всего господина Курбатова, хотя, разумеется, я не собираюсь умалять заслуг вашей мастерской, – пояснил Дюмон. – Изобретатель, который сумел изготовить ружьё нового устройства и поставить выпуск металлических гильз, вполне способен руководить самостоятельным предприятием. И я знаю людей, готовых вложить в него средства.

– Так вы ему место на бельгийском заводе предлагаете? – уточнил купец.

– Нет. Собственную мастерскую в Льеже. Помещение, необходимое оборудование, рабочие и деньги на первые расходы. Пять тысяч франков, как было указано на моей карточке. Это не жалованье и не плата за чертежи. Предприятию потребуется начальный капитал, и я готов помочь его обеспечить. Такому человеку, как мастер Курбавтов, можно доверить собственное предприятие.

Я пока молчал, давая Дюмону договорить. Зато Афанасий Петрович откинулся на спинку стула:

– Сильно вы размахнулись. А ведь Иван Тимофеевич ещё наши заказы не закончил. И теперь государство ему работу поручило.

– Я прекрасно понимаю обязательства господина Курбатова, – заверил Дюмон. – Не предлагаю бросить начатое завтра утром. Просто не вижу причины, почему способный мастер должен всю жизнь зависеть от чужой мастерской или разрешения казённых начальников. В Льеже мастеров не держат под конвоем.

На последних словах Дюмон снова посмотрел в сторону Аверкиева. Штабс‑ротмистр спокойно продолжал ужинать, хотя сидел достаточно близко, чтобы слышать разговор.

– Там много иностранцев, – продолжил бельгиец. – Немцы, французы, англичане. Для оружейного дела важнее то, что человек умеет, а не из какого города он приехал. Я помогу с помещением, станками и сбытом. Вам же останется заниматься устройством оружия и руководить работами.

Голутвин взглянул на меня, словно пытаясь понять, что я думаю о предложении бельгийца, затем повертел бокал в руке:

– Хорошо вы рассказываете, господин Дюмон. Только и у меня для мастера условия не худшие, насколько могу предоставить. И дело наше ещё далеко не закончилось.

– Ваше участие я уважаю, господин Голутвин, – ответил Дюмон. – Однако у собственного предприятия есть одно преимущество, которое трудно получить, оставаясь под чужим именем.

Он повернулся ко мне:

– На вывеске и на клейме ваших изделий имя мастера будет стоять первым. Ваше имя, господин Курбатов. Не имя торгового дома, не имя того, кто оплатил станки, а того, кто придумал ружьё. Думаю, вы понимаете, что это значит для будущего мастерской.