Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 133

– Покажу. Мы его в Туле ещё по наличному инструменту сверим.

Делопроизводитель записал решение: средства выдаются под отчёт мастеру опытной партии и подавателю образца с двумя подписями; отдельные книги по казённым расходам ведёт конторщица мастерской Голутвина. Голутвин остался исполнителем части заказа, но аванс нельзя было просто перенести в его обычную кассу.

Председатель, ознакомившись с записью, разрешил включить её в приложение к предписанию. Афанасий Петрович выслушал его, ещё раз взглянул на строку о будущей поставке патронов и неожиданно протянул мне руку:

– Ну, Иван Тимофеич, с медалью тебя. Давай уж эту сотню так сделаем, чтобы потом и большой заказ дали.

Он пожал мне руку при председателе и делопроизводителе, после чего сам уселся ждать следующего документа.

– Начнём с того, чтобы вовремя получить ружья, Афанасий Петрович. А работу в Туле подготовим вместе, – улыбнулся я.

Делопроизводитель сообщил, что прошение о привилегии принято к рассмотрению; решение по нему будет вынесено после войсковой пробы. Я поставил подпись под соответствующей отметкой. До июля говорить об исключительном праве на систему было рано.

Пока чиновник переписывал исправленный пункт, Лиза подошла к столу.

– Позволите мне снять копию с предписания? Наталья Гавриловна первым делом спросит, что здесь дозволено, а что нет. Папенька перескажет по‑своему, и потом придётся разбирать, откуда взялись лишние расходы.

– Это я‑то по‑своему перескажу? – Голутвин обернулся на стуле. – Я бумаги не хуже тебя понимаю. Просто у меня и другие дела найдутся, кроме переписывания каждого слова.

– Именно поэтому я и прошу, – ответила Лиза. – Чтобы Наталья Гавриловна получила предписание, а не ваши воспоминания о нём.

Председатель разрешил ей переписать текст за свободным столом, не вынося оригинал из канцелярии. Лиза достала чистые листы и чернильницу. Чиновник принёс ей проверенный экземпляр и указал, какие приложения она может копировать.

Я подошёл посмотреть, не забыли ли мы о расходных книгах и запасном порядке получения ружей. Лиза уже перенесла заглавие, назначение и начало перечня материалов.

– Вы бумагу читаете, как папенька векселя: сперва последнюю строку, – сказала она. – Только он смотрит, сколько платить, а вы – кто и когда должен исполнить.

– С последней строки и министр читал, Лизавета Афанасьевна. Вашу страницу, с итогами. Сразу увидел оговорку о латуни и спросил, как я собираюсь успеть к июлю, если подходящего листа у нас ещё нет.

Лиза остановила перо и посмотрела на меня:

– Значит, не зря я там буквы выводила.

Она вернулась к предписанию, аккуратно дописала строку и перешла к следующей. Я оставил её за работой и подошёл к делопроизводителю, который как раз сверял переписанный батальонный пункт. Теперь в нём не было требования предварительно обращаться в Петербург. Председатель проверил новую формулировку и велел подготовить предписание на подпись. Я расписался в ознакомлении, Голутвин поставил вторую подпись под приложением об авансе. Лиза закончила копию немного позже и попросила чиновника сверить нумерацию листов; тот разрешил забрать записи для тульской конторы.

Под конец делопроизводитель принёс обещанную выписку об освобождении от рекрутской повинности. На ней стояли удостоверительная подпись и печать. Я проверил своё имя и содержание повеления, затем убрал бумагу отдельно от чертежей, между листами дорожной папки. Теперь Пелагея Ивановна получит документ, не дожидаясь, пока отношение пройдёт губернские канцелярии.

Пока Голутвин собирал копии, я подошёл к Аверкиеву:

– Ваше благородие, хотел спросить о своей тетради. После разговора с полковником Ремезовым мне больше ничего о ней не сообщали. Её ещё держат при следствии?

– Подшита к делу, Курбатов. По приказу начальства. Если понадобится, оттуда извлекут, но возвращать вам пока не велено.

Я посмотрел на бумаги, которые Лиза укладывала в сумочку. Почти все мои рабочие записи теперь существовали в нескольких казённых экземплярах, и только тетрадь, начатая для себя самого, оставалась у жандармов.

В арсенал мы вернулись после полудня. Аверкиев направился к начальнику с бумагами, а я пошёл в мастерскую. Там продолжали работать оба пресса; у одного снимали очередную партию гильз, возле другого меняли матрицу. На длинном столе стояли подносы с готовыми изделиями и лежали мерные кольца.

Пётр Фомич заметил меня, едва я снял тулуп. Отложил инструмент, вытер руки ветошью и подошёл поближе:

– Гляди‑ка, Иван Тимофеевич. Тульский подручный… а медаль на шею. Дай хоть посмотреть, чем тебя наградили.

Я повернулся к нему. Старший мастер взял медаль за край, прочитал надпись, рассмотрел изображение государя и усмехнулся в усы:

– Золотая. А ведь когда тебя привели, к станкам подпускать боялись. Поздравляю, мастер. Теперь, поди, за работой тебя и не увидим?

– Увидите ещё, Пётр Фомич, – усмехнулся я. – Но сперва бумаги передам. Здесь окончательные чертежи со всеми поправками. Оставлю вам, чтобы не пришлось по черновикам искать, какой размер верный.

– Вот за это отдельное спасибо, – одобрил Пётр Фомич и освободил место на столе. – Давай сюда. Пока ты здесь, всё и сверим.

Мы отошли к свободному столу. Я достал переплетённые рабочие листы, к которым приложил журнал самостоятельной сотни и перечень приспособлений для тульского производства. Пётр Фомич просматривал бумаги неспешно, останавливаясь возле знакомых ему размеров:

– Кольца указал. Гирю тоже. Матрицы по порядку расписаны… Ага, вот и моя строка.

Он прочитал вслух:

«Поверхность матрицы проверять ногтем. Пока цепляется – к работе не допускать».

Ниже шло дополнение: «Дописано старшим мастером Петром Фомичом».

– А меня‑то зачем здесь указал? – спросил он. – Вся работа твоя, я только заметил, как лучше матрицу проверять.

– Затем, что проверку придумали вы, – пояснил я. – В Туле будут знать, чья строка и почему её нельзя вычеркнуть. По ней рабочие вовремя нашли испорченную матрицу, вместо того чтобы браковать очередные гильзы.

Пётр Фомич хмыкнул и перелистнул несколько страниц назад. Там сохранилась первоначальная запись: «Сообщено мастером Курбатовым при комиссии».

– Справедливо, – решил он. – Кто что придумал, тот пусть и отвечает, если другие не поймут. Только смотри, предупреди ваших тульских: ногтем поверхность проверяют, а не царапают от души.

– Предупрежу. Второй экземпляр с такой же записью уже приготовлен для них.

Старший мастер взял бумаги, подошёл к шкафу и поставил их рядом с журналом последних партий. Я проверил, что все приложения остались на месте, и собирался уйти, когда Пётр Фомич показал мне ведомость складского металла.

– Льежский лист у нас скоро закончится. Считать приходится каждый обрезок. А тульская‑то выдержит?

– Лист будет. Выдержит ли вытяжку – в апреле министру доложу. Вам – раньше, если пришлёте спросить.

– Спрошу непременно, – ответил он. – Любопытно, что у вас выйдет. Не каждый день приходится новый металл к уже готовому станку подбирать. Ты только по первой удачной плавке не суди.

Пётр Фомич вернулся к прессу, а я отнёс писарю оставшиеся ведомости для заверения. К концу рабочего дня почти все арсенальные бумаги, предназначенные для Тулы, были собраны.

Ближе к вечеру в мастерскую заглянул Лаврентьев. В руках он держал тонкую тетрадку, переписанную аккуратным мелким почерком, и сопроводительный лист.

– Иван Тимофеевич, велено передать мастеру опытной партии. Разрешённая выписка из американских рапортов Горлова и Гуниуса. Дальше – секретно.

Я расписался в получении, и капитан забрал свой лист. После его ухода раскрыл тетрадку на первой странице. Выписка оказалась короткой, но полезной. В Америке металлические патроны уже изготовляли машинами. Большинство описанных гильз были медными, с воспламенением по закраине донца, однако в казённом арсенале проводили опыты с капсюлем, расположенным внутри гильзы. Американские заводчики предлагали иностранным правительствам не только готовые изделия, но и машины с материалом для их производства.