Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 131

– Пелагее Ивановне теперь будет спокойнее, – заметила она. – Да и Дуне есть что рассказать, когда вернётесь.

– Расскажу, – пообещал я. – Только рассказ о медали ей понравится больше, чем о моей работе.

– А вы начните с медали, – с улыбкой посоветовала Лиза. – Потом она сама спросит, за что её дали.

Пока оформляли подписи, ко мне подошёл капитан, сопровождавший систему Карле. Он посмотрел на медаль и кивнул мне:

– С медалью, мастер. А нашу Карле в марте примут.

– Ваша Карле пятьсот выстрелов честно выдержала, господин капитан, – признал я. – А в июле опять посчитаем одним журналом, только уже в солдатских руках.

– В роте вашему ружью будет потруднее, чем на Волковом поле, – ровно ответил капитан. – Там при нём были и стрелки опытные, и мастер рядом. А солдат за мастером в обоз не побежит.

– Потому и готовим сотню, – пояснил я. – Одно ружьё я могу сам довести и за каждым выстрелом проследить. А сотня должна работать без меня. Иначе какой армии от неё прок?

Капитан поправил перчатку, пожелал удачи и вернулся к своим товарищам. Он имел основания ждать мартовского решения: Карле действительно собирались принять. Я же знал, что долго служить этой системе не придётся, но сейчас спорить об этом было ни к чему.

Тем временем Голутвин добрался до председателя и достал приготовленные листы:

– Ваше высокоблагородие, позвольте несколько слов о нашей тульской мастерской. Мы за свой счёт готовили первые образцы, нанимали рабочих, приобретали металл, а теперь могли бы объяснить, какие работы готовы принять по новой партии…

Председатель остановил его движением руки.

– Афанасий Петрович, сведения о мастерской у комиссии имеются. Сейчас будем оформлять поручение и порядок отпуска средств. Там ваши замечания пригодятся. А повторять всю историю изготовления образца не требуется.

Купец посмотрел на свои страницы, сложил их и убрал в карман:

– Я ведь именно о возможностях наших хотел доложить, ваше высокоблагородие. Чтобы знали, на что мы способны без казённой помощи.

– Это отражено в расчёте. Когда дойдём до обязательств вашей мастерской, вас спросят отдельно, – ответил председатель и подозвал к себе делопроизводителя.

Вернувшись ко мне, Голутвин вздохнул:

– Всю ночь сокращал, четыре страницы оставил. Опять не пригодились.

– Пригодятся, когда будем определять исполнителей, – ответил я. – Вы же не зря людей и оборудование перечисляли.

– Да уж. Тогда и добавлю, кого ещё собираюсь нанять.

Председатель тем временем подозвал меня. Перед ним лежал приказ о назначении и мой расчёт, который переписывала Лиза.

– Курбатов, передам вам слова министра, сказанные после испытаний на Волковом поле. Его высокопревосходительство тогда заметил: «Если сумеет определить, чего нам действительно не хватает, – возьму на службу». Вы определили. Теперь у вас есть поручение и срок, в который нужно показать результат.

– Тогда пусть служба начнётся с бумаги, ваше высокоблагородие. Я её ещё не читал. Хотелось бы посмотреть, кто и в каком порядке будет отпускать нам ружья, металл и средства.

– Посмотрите, – ответил председатель. – Окончательно подпишем после проверки. Если замечания окажутся по делу, внесём.

Он велел делопроизводителю провести нас в соседнюю комнату. Голутвина пригласили как подавателя образца. Лиза попросила разрешения присутствовать при чтении: ей предстояло готовить бумаги для тульской конторы. Председатель согласился, предупредив, что предписание до подписания остаётся у делопроизводителя. Мы прошли следом за чиновником. Медаль при ходьбе покачивалась на груди и цеплялась за пуговицу сюртука.

В соседней канцелярии было теснее, чем в зале комиссии. У окна стоял большой письменный стол; вдоль стены тянулись шкафы с папками, возле двери находилась скамья для посетителей. Делопроизводитель убрал в сторону несколько раскрытых книг, освободил место и положил передо мной предписание.

– Основные пункты внесены по распоряжению министра, – пояснил он. – Прочитайте, Иван Тимофеевич, и распишитесь в ознакомлении. Пока мы изготовляем окончательный экземпляр, замечания ещё можно принять.

Голутвин сел по правую руку от меня. Лиза достала записную книжку, но писать не начала, дожидаясь разрешения. Аверкиев занял привычное место у двери. Председатель тоже остался: за соседним столом ему приготовили бумаги на подпись.

Я сразу перевернул на последний лист, где был расписан порядок исполнения, и только потом вернулся к началу. В предписании значились сто казённых шестилинейных ружей, десять тысяч патронов, отпуск материалов по нарядам и опытное изготовление тульского латунного листа. За техническую часть отвечал я, мастерская Голутвина названа возможным исполнителем части работ. По каждому пункту указывалось, кто получает распоряжение, кому предъявлять ведомости и куда отправлять отчёт.

С оружием дело выглядело хуже всего. При переделке мы рассчитывали прежде всего на Тульский завод, но при последнем разговоре с министром я уже добился запасного разрешения: если завод не выдаст нужное количество, взять сотню старых шестилинеек из местного губернского батальона. Теперь оказалось, что канцелярия сохранила саму возможность, а порядок её использования изменила.

Я перечитал соответствующую строку:

«При невозможности отпуска означенного количества ружей Тульским оружейным заводом разрешается получение ста шестилинейных ружей из наличия местного губернского батальона, по удостоверении Оружейной комиссии в отказе завода».

– Вот этот пункт, господин делопроизводитель, придётся исправить.

Чиновник отложил перо и наклонился к листу:

– Он составлен по распоряжению министра. Разрешение на отпуск из батальона внесено полностью. Чего, по‑вашему, не хватает?

– Возможности воспользоваться им без нового обращения в Петербург. Завод откажет в выдаче ружей, я отправлю отказ сюда. Комиссии придётся его рассмотреть, принять решение и прислать ответ обратно в Тулу. Пока бумаги ходят, переделка стоять будет.

– Вы же понимаете, что батальонное оружие нельзя выдавать по одному заявлению мастера, – возразил чиновник. – Завод может отказаться исполнять наряд по причинам, которых комиссия не знает. Кто‑то должен проверить основания.

– Письменный отказ необходим, с этим не спорю. Но почему проверять его получение должна именно петербургская комиссия? Мне нужны ружья, а не решение о виновности заводского начальства.

Делопроизводитель указал пальцем на строку:

– Потому и предусмотрено удостоверение. Если завод сообщил, что оружия у него нет, а оно имеется, комиссия вправе потребовать исполнения первоначального наряда. Нельзя же сразу забирать ружья у батальона, не выяснив положения на заводе.

– Тогда после отказа мы потеряем две‑три недели только на переписку, – пояснил я. – Письмо пойдёт через Москву, потом его рассмотрят здесь, и ответ поедет обратно. Комиссия ведь не собирается в тот же час, как поступит каждая бумага. А на изготовление патронов после получения материала я отвёл пятьдесят рабочих дней. Переделку ружей придётся начинать ещё раньше.

– Пусть завод заранее подтвердит готовность отпустить оружие, – предложил делопроизводитель.

– Подтвердить готовность и выдать сто ружей – не одно и то же, – заметил я. – Если завод откажет, мне придётся просить у Петербурга разрешения воспользоваться разрешением, которое Петербург уже дал. Запасной путь через ту же дверь – не запасной. Его высокопревосходительство велел, чтобы по каждому затруднению не приходилось снова обращаться сюда.

Председатель отложил документ, который подписывал, и подошёл к нашему столу:

– Что за затруднение с ружьями?

Делопроизводитель изложил свой довод: оружие состоит на казённом учёте, поэтому отказ завода требуется проверить надлежащим порядком. Председатель выслушал его и обратился ко мне:

– Вы сами просили запасной источник. Неужели считаете, что батальон может просто отдать оружие, когда мастер предъявит жалобу на завод?