Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 130

Аверкиев по‑прежнему просматривал бумаги перед отправкой на переписку. Жандарм у дверей никуда не делся, из арсенала меня выпускали только с разрешения. К этому порядку я уже привык и старался не тратить время на споры с конвоем.

В двадцатых числах января Голутвин с Лизой снова приехали в Петербург: купца вызвали в Артиллерийский комитет для оформления бумаг по будущему заказу. Остановившись в гостинице, Афанасий Петрович первым делом явился в арсенал. Здесь от конторских он узнал о приезде Милютина и при встрече со мной сразу заговорил об этом.

– Сам министр приезжал, а я в Туле ни слухом ни духом, – посетовал Голутвин. – Хоть бы написал, Иван Тимофеевич. Я ведь тоже должен знать, что о нашем деле решают.

– Окончательного решения ещё нет, Афанасий Петрович, – ответил я. – Министр осмотрел производство и дал распоряжения. Теперь готовят бумаги. Для того вас и вызвали.

Я рассказал, что именно осматривал Милютин и какие распоряжения оставил. Голутвин слушал внимательно, несколько раз переспросил о сроках, а затем перешёл к главному: сколько рабочих придётся нанять, если заказ на сотню ружей окончательно утвердят.

К тому времени тульский пакет был готов. Оставалось получить предписание, по которому завод отпустит оружие и материалы, а мы сможем распоряжаться средствами опытной партии. До этого начинать настоящий заказ было попросту не с чем.

В назначенное утро нас доставили в Артиллерийский комитет. Аверкиев ещё накануне потребовал, чтобы я явился в приличном сюртуке. Своего у меня не было, и Голутвин в тот же вечер привёз готовый из Гостиного двора, записав его стоимость за мной. Штабс‑ротмистр проверил, какие документы я возьму с собой. Он сам прихватил служебную папку и книгу, не расставаясь с ней даже в экипаже.

В приёмной уже находились Голутвин и Лиза. Купец сидел в лучшем сюртуке, положив на колени шляпу, и то и дело ощупывал внутренний карман. Дочь расположилась рядом с ним, в тёмном платье с белым воротничком.

– Ну что, Иван Тимофеевич, дождались! – Афанасий Петрович встал мне навстречу. – Лаврентьев вчера велел явиться к утру, а о самом решении ни слова.

Лиза поднялась следом за отцом.

– Здравствуйте, Иван Тимофеевич, – поздоровалась она и улыбнулась. – Вам очень идёт этот сюртук.

– Спасибо, Лизавета Афанасьевна, – поблагодарил я. – Вы же, как всегда, обворожительно выглядите.

Девушка слегка покраснела и кивнула.

– Я уж приготовил небольшое объяснение о наших тульских возможностях, – продолжил Голутвин. – Вдруг попросят сказать, сколько мастерская может сделать своими силами.

– Папенька со вчерашнего вечера его сокращал, – заметила Лиза. – Осталось четыре страницы, и это он ещё самое важное собирался оставить.

– Про мастерскую в двух словах не расскажешь, – возразил Голутвин. – Спросят, сколько людей, какие станки, за что возьмёмся, – у меня всё записано. Лучше бумагу зря привезти, чем потом стоять и припоминать.

Из соседнего помещения вышел Лаврентьев и пригласил нас пройти. В зале Оружейной комиссии уже собрались офицеры; за длинным столом сидели члены комиссии, а возле председательского места стоял делопроизводитель с перевязанной папкой. Я заметил также капитана, сопровождавшего систему Карле на сравнительных испытаниях. Он кивнул мне издалека и продолжил разговор с соседом. Аверкиев остановился у двери. Голутвину как подавателю образца указали место ближе к столу. Лиза собиралась подождать в приёмной, но председатель заметил её и спросил, с кем она пришла.

– Дочь моя, Лизавета Афанасьевна, ваше высокоблагородие, – ответил Голутвин. – Помогает мне с конторскими бумагами. И расчёт мастера Курбатова набело переписывала. Дозволите ей остаться?

Председатель взглянул на делопроизводителя и указал на свободный стул у стены:

– Пусть присутствует. Прошу только не мешать чтению.

Когда все заняли места, председатель объявил, что получено решение по представленному образцу и по дальнейшим работам Курбатова. Делопроизводитель развязал папку, достал первый лист и начал читать:

«По всеподданнейшему докладу военного министра Его Императорское Величество Всемилостивейше повелеть соизволил: тульскому мещанину Ивану Тимофееву Курбатову, за усердие и труды, оказанные при разработке и испытании ружья нового устройства, пожаловать золотую медаль с надписью „За усердие“, для ношения на шее».

Голутвин повернул ко мне голову. Я продолжал смотреть на делопроизводителя, который уже переворачивал страницу.

«Того же мещанина Ивана Тимофеева Курбатова освободить лично от рекрутской повинности, с внесением надлежащих сведений в документы о его состоянии и уведомлением местных властей установленным порядком».

Вот эта часть решения означала для меня даже больше, чем медаль. В Туле как раз шёл набор – тот самый, из списков которого меня вычеркнули осенью. Но после истории с казёнными деталями и жандармского ареста вопрос могли поднять снова. Теперь освобождение давалось личным высочайшим повелением. Пелагее Ивановне больше не придётся доказывать старосте, почему меня нельзя забрать, а Дуня перестанет слышать разговоры о рекрутчине.

Делопроизводитель отложил первый лист и взял другой.

– Далее объявляется приказ по военному ведомству, во исполнение распоряжения министра о подготовке войсковой пробы ружья системы Курбатова.

«Тульского мещанина Ивана Тимофеева Курбатова назначить мастером опытной партии, с возложением на него технического наблюдения за изготовлением и проверкой означенного оружия. Произвести в Туле переделку ста казённых шестилинейных ружей и изготовить десять тысяч металлических патронов к ним, с использованием дозволенных казённых и частных мастерских. Готовую партию представить к войсковой пробе в июле сего года».

После этого последовали указания о материалах, расходах и отчётности. Делопроизводитель дочитал их и положил бумаги перед председателем.

– Иван Тимофеевич Курбатов, подойдите, – пригласил председатель.

Я вышел к столу. Один из служителей принёс коробку; председатель открыл её и вынул золотую медаль на ленте. На одной стороне был профиль государя, на другой – обещанная надпись. Председатель показал награду присутствующим, после чего сам надел её мне на шею и поправил ленту у воротника.

– За усердие и труды, признанные полезными военному ведомству, – произнёс он. – Продолжайте работать, Курбатов. К июлю осталось не так много времени.

Медаль легла поверх сюртука, а я пожал протянутую председателем руку:

– Как только получим окончательное предписание, ваше высокоблагородие, сможем возвращаться в Тулу и приступать к делу. Рабочие листы и перечень инструмента уже подготовлены.

Председатель кивнул и вернулся на место. Мне подали книгу, в которой требовалось расписаться в получении награды и ознакомлении с повелением. Я прочитал строку, поставил подпись и обратился к делопроизводителю:

– Мне понадобится заверенная копия освобождения от рекрутской повинности, отдельно от служебного уведомления в Тулу. Прошу выдать её на руки.

– Отношение отправят через губернское правление, – пояснил чиновник. – Местные власти внесут сведения в списки после получения документа. Заверенная выписка этого порядка не заменяет.

– Пусть отношение идёт, а копию выдайте мне. Бабушке отдам, она старосте сама отнесёт, пока набор не кончился. Если ждать, пока все бумаги пройдут через губернские конторы, в Туле успеют закончить списки.

Председатель разрешил изготовить выписку с подписью и печатью, не задерживая служебного уведомления. Делопроизводитель отметил распоряжение в своей книге и обещал передать мне копию после оформления остальных бумаг.

Голутвин, стоявший поблизости, одобрительно кивнул.

– Пелагея Ивановна уж сумеет бумагу старосте вручить, – сказал он. – Особенно когда печать увидит. Ты её только не потеряй среди своих чертежей.

Лиза подошла поздравить меня. Посмотрела на медаль, заметила перекрученную ленту и осторожно расправила её возле воротника.