Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 128
Полковник положил перед министром ведомость.
– По прошению самого мастерового сумму удерживают из его жалованья, – продолжил Ремезов. – Подтверждение из конторы получено. По этой части препятствий к новому поручению не имеется.
– А что с казёнными стволами? – задумался Милютин. – Удалось выяснить, как они попали к скупщикам?
– Пока нет, – ответил Ремезов. – Помимо тех девятнадцати записей, в книжке скупщика есть и записи о стволах. Книжка остаётся при деле. Мы затребовали заводские книги приёмки и списания, чтобы установить, откуда взялись эти стволы. Сведений о причастности Курбатова к их продаже у нас нет.
Я успел разглядеть итоговую сумму. Четыре рубля с небольшим. За девятнадцать строк, которыми Мокей столько времени держал меня за горло. Теперь долг вычитали из жалованья, а саму книжку проверяли целиком – вместе с теми записями, о которых скупщик предпочитал помалкивать.
Ремезов убрал ведомость:
– Есть ещё одно обстоятельство. В Крещенский сочельник Курбатову передали карточку иностранного торговца. Штабс‑ротмистр Аверкиев осмотрел её и отметил передачу в своей книге. Что вы ответили господину Дюмону, Курбатов?
– Ничего, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Карточку получил, но ответа не посылал.
– Связаться с ним иным способом не пытались? – уточнил Ремезов.
– Нет, ваше высокоблагородие, – покачал я головой. – Ни писем, ни устных поручений не передавал.
– Дюмон? – недоуменно переспросил Милютин.
Председатель комиссии придвинул к нему арсенальную ведомость:
– Его торговый дом поставляет тот самый латунный лист из Льежа, ваше высокопревосходительство. Третьего января негоциант посещал арсенал по делам поставки и разговаривал с Курбатовым в присутствии служащих.
Министр задержал взгляд на подчёркнутой строке о привозном металле. Ремезов тем временем убрал запись Аверкиева в папку и достал мою потёртую тетрадь.
– Теперь о другом. «До Плевны одиннадцать лет», – прочитал он с последней страницы. – О Плевне вы уже говорили, Курбатов. Но почему эта запись у вас в тетради рядом с расчётами по оружию?
– Когда я работал над ружьём, ваше высокоблагородие, я думал о том, с чем наш солдат пойдёт в бой, – ответил я и повернулся к Милютину. – Если русской армии придётся наступать за Дунаем, турки могут встретить её за земляными валами. Наша пехота заляжет под огнём. А пройдёт дождь – солдат будет лежать в грязи, с мокрой патронной сумкой на боку. Вот для него я и делал ружьё, которое можно перезарядить лёжа, и патрон, который не размокнет.
– Это вы о своей системе? – спросил Милютин.
– В том числе, – ответил я. – Но дело не только в ней. Если солдату для заряжания приходится подниматься или выполнять слишком много движений, а патрон после дождя приходит в негодность, остальные достоинства оружия уже мало помогут.
Председатель открыл итоговую страницу журнала, где были записаны в том числе осечки подмоченных патронов Карле.
Ремезов постучал пальцем по последней строке тетради.
– Почему всё‑таки Плевна? – нахмурился полковник.
– Потому что она лежит на одном из направлений после переправы через Дунай, – ответил я. – Для наступления важны дороги, для обороны – места, где их можно перекрыть. На карте таких пунктов несколько. Этот я выделил.
– А одиннадцать лет? – напирал Ремезов.
– В тетради я намечал работы на годы вперёд, – спокойно объяснил я. – Для оружейного дела одиннадцать лет – не такой большой срок. Систему нужно разработать, проверить, наладить изготовление патронов, подготовить заводы и обучить войска. Я поставил себе срок, к которому такое оружие должно быть в армии.
Ремезов обратился к министру:
– В прежнем объяснении мастер говорил то же самое, – сообщил полковник. – Сведений о предстоящей войне или приготовлениях турецкой стороны не представил.
– Откуда у вас сведения о местности? – спросил Милютин.
– По картам и описаниям, ваше высокопревосходительство, – пояснил я. – Для настоящего военного плана этого недостаточно, но дороги, переправы и важные населённые пункты определить можно.
Министр взял карандаш и задумчиво повертел его в пальцах:
– А каким должно быть ружьё для такой войны?
– Казнозарядным, чтобы солдат мог заряжать его из любого положения, в том числе лёжа, – с охотой поделился я с великим военным деятелем своими идеями. – С прочным патроном, который не портится от обычной сырости и выдерживает переноску. Желательно с минимумом деталей, требующих постоянной замены, и с возможностью чистить оружие в поле без мастера.
Подумав, я добавил:
– И всё это должно одинаково изготовляться на разных заводах. Патроны должны подходить к ружьям независимо от места производства. Иначе после нескольких дней серьёзных боёв окажется, что исправное оружие есть, а стрелять из него нечем.
Милютин посмотрел на расчёты:
– Значит, опять возвращаемся к патронам.
– Без них ружьё бесполезно. Даже самое хорошее, – я пожал плечами.
Министр написал на свободном листе одно слово:
«Плевна».
Подчеркнул и положил карандаш рядом.
Этот человек ещё будет находиться при ставке возле того самого городка, когда русские войска столкнутся с укреплёнными турецкими позициями. Сейчас же перед ним лежали результаты испытаний двух ружей и расчёт производства, которого ещё не существовало.
Ремезов снова посмотрел на меня:
– Курбатов, вы понимаете, что всё это по‑прежнему не объясняет столь точный срок?
– Понимаю, ваше высокоблагородие, – честно сказал я. – Но другого объяснения у меня нет. Я не составлял военного донесения. Это мои планы по развитию оружия. Срок поставил для себя. Другого объяснения у меня нет.
Мне оставалось сказать ту часть правды, которую я мог открыть Третьему Отделению. Тетрадь я вёл для себя и действительно записывал в неё, что хотел успеть за эти одиннадцать лет.
Полковник перелистнул несколько страниц с записями о трёхлинейном патроне, новом порохе и самозарядном ружье:
– Всё это тоже относилось к тому же сроку?
– Для каждой разработки свой срок, – кивнул я. – Что‑то можно проверять сейчас, для другого ещё нет материалов и оборудования.
– Но вы всё равно это записывали, – заметил Ремезов.
– Чтобы понимать, что потребуется для дальнейшей работы, – ответил я. – Когда я начинал заниматься металлическими гильзами, в мастерской Голутвина тоже не было всего необходимого. Пришлось готовить приспособления, учить людей, устанавливать порядок проверки. Теперь арсенал изготовил сотню без моей помощи. С другими устройствами будет сложнее, но и для них сначала нужно определить, какие материалы, инструменты и станки понадобятся.
Ремезов закрыл тетрадь:
– Все записи сделаны вами лично?
– Да, – подтвердил я. – Это я говорил и на первом допросе.
– В протоколе отмечено, – кивнул Ремезов.
Милютин подвинул к нему лист.
– По Плевне остались вопросы, которые необходимо выяснить сегодня? – спросил министр.
– Нет, ваше высокопревосходительство, – ответил Ремезов. – Объяснение запишем и сверим с прежними показаниями. Если обнаружатся противоречия, потребуется дополнительный опрос.
– Тогда пока достаточно, – заключил Милютин.
Ремезов убрал тетрадь в кожаную папку:
– Тетрадь остаётся при деле.
Милютин вернулся к испытательному журналу.
– Здесь указано двенадцать выстрелов в минуту, – сказал министр. – Это установила комиссия?
– Нет, ваше высокопревосходительство, – ответил я. – Такой результат получили ещё в Туле, при первоначальной пробе. На Волковом поле проверяли, как ружьё выдерживает продолжительную стрельбу.
– Двенадцать выстрелов, – повторил Милютин. – И каждый раз заряжать вручную?
– Так точно, – подтвердил я. – Ружьё однозарядное. После каждого выстрела нужно открыть затвор, удалить гильзу и вложить новый патрон. Обученный стрелок успевает сделать двенадцать выстрелов за минуту. Но рассчитывать, что солдат будет постоянно поддерживать такой темп, нельзя.