Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 117
– Колодку делал один мастер, ствол – другой, а сошлись без пригонки? – удивился слесарь. – Я уж за напильником потянулся.
– Оба работали по одним размерам, – ответил я. – Если размеры выдержаны, подгонка не требуется.
– А если кто‑нибудь ошибся бы? – спросил слесарь.
– Тогда мы сейчас точно узнали бы кто, – ответил я. – Но никто не ошибся.
Слесарь ещё раз проверил соединение и принялся устанавливать крепление. Я смотрел, как сходятся изготовленные разными людьми детали. Именно этого и добивался ещё в Туле: чтобы хорошая работа не требовала обязательного присутствия того мастера, который начал её первым.
Пётр Фомич тем временем проверил замок. Ружьё переламывалось свободно, ствол возвращался на место без перекоса, а запирание действовало исправно.
– Теперь понятно, почему вы меру бережёте, – заметил старший мастер. – У нас иной раз два дня пригоняют, хотя всё вроде бы по чертежу сделано.
– По чертежу размеры видны, а мера показывает, выдержали ли их в железе, – ответил я. – Если начнём каждую колодку к отдельному стволу пригонять, никакого порядка не получится.
Я снова разъединил детали и передал колодку слесарю:
– Теперь можно заканчивать извлекатель. Посадка ствола определилась, так что положение зацепа уже не изменится. Но до закалки сначала дайте мне проверить всё с гильзой.
Слесарь забрал колодку и отправился к своему месту. Я же занялся окончательной проверкой ствола, после чего передал его для наружной отделки.
Работа продолжалась ещё несколько часов. Пётр Фомич следил за горном, слесарь подгонял мелкие части, арсенальный мастер помогал с инструментом. Я переходил от одного верстака к другому, проверял размеры и возвращал детали на доработку, если обнаруживал отклонение.
Ближе к утру слесарь принёс извлекатель. Он установил его на место, вложил пустую гильзу и несколько раз переломил ружьё. Гильза выходила из патронника на нужную высоту, но возле шпилечного паза ещё требовалась небольшая доводка.
– Здесь оставьте как есть до завтра, – распорядился я. – После окончательной сборки ещё раз проверим положение гильзы и тогда снимем лишнее. Сейчас лучше недобрать, чем испортить зацеп.
– Сделаю. А закаливать уже можно? – слесарь задался вопросом.
– Можно. Пётр Фомич пусть проверит переход у основания и сам решит, сколько держать на отпуске.
Старший мастер взял извлекатель и отправился к горну. Я посмотрел на часы. До начала дневной работы оставалось совсем немного. За первую ночь мы успели главное: довели ствол, проверили сужение и посадили его на колодку. Теперь оставалось закончить мелкие детали, окончательно собрать ружьё и проверить его стрельбой.
Аверкиев появился как раз в тот момент, когда я собирался снова заняться гильзами:
– На сегодня достаточно, Курбатов. Через два часа вам предстоит выполнять министерское предписание. Если сейчас не ляжете, днём от вас толку не будет.
– Ствол закончили, ваше благородие, – ответил я. – Осталось собрать и проверить. Сегодня ночью успеем.
– Тогда и продолжите сегодня ночью. А пока отдыхать.
Честно говоря, я и сам уже собирался прилечь, пока не пришлось садиться за расчёты. Убрал чертёж и записи в папку, убедился, что все детали на своих местах, и накрыл ствол чистой тканью.
Пётр Фомич проводил меня до выхода из мастерской:
– За ружьё не беспокойтесь, Иван Тимофеевич. Слесарь утром закончит мелочь, а я проверю закалку. К вечеру всё будет готово для последней сборки.
– Хорошо. Только без меня окончательно ничего не соединяйте. Завтра ещё раз пройдёмся по размерам и тогда закончим.
Старший мастер кивнул и вернулся к горну.
Я устроился на знакомой лавке за прессом, подложил под голову свёрнутый тулуп и закрыл глаза.
Аверкиев разбудил меня через два часа, как и обещал. Я умылся холодной водой, съел миску каши с куском хлеба, которые мне принесли на завтрак, и вернулся в мастерскую. После ночи здесь почти ничего не изменилось, только ствол генеральского ружья убрали со станка, а возле горна появились новые заготовки. Пётр Фомич занимался своими делами, поэтому отвлекать его я пока не стал. Для расчётов мне выделили небольшой стол возле окна. На нём уже лежали бумага, чернильница и несколько чистых листов. Аверкиев проверил, чтобы рядом не осталось посторонних документов, и разрешил приступить к работе.
Вскоре появился Лаврентьев. Он принёс толстую папку, перевязанную тесёмкой, и положил передо мной:
– Здесь ведомость арсенальных запасов и отпускных цен, Иван Тимофеевич. Председатель разрешил пользоваться ею для расчёта. Только сами листы никуда не уносите. Всё необходимое переписывайте отдельно.
– Благодарю, ваше благородие, – искренне ответил я. – А сведения о рабочих и станках здесь тоже имеются?
– Число станков указано. По рабочим лучше спросите Петра Фомича, он знает, сколько человек требуется на каждую операцию. Жалованье и стоимость смены возьмёте из ведомости.
Я раскрыл папку и первым делом нашёл записи о недавнем изготовлении гильз. Шестьсот годных за три дня, двенадцать рабочих и два пресса. Станки уже имелись, люди успели освоить операции, а значит, можно было опираться на реальные результаты, а не на предположения.
Оставалось решить, сколько патронов потребуется для войсковой пробы. В министерском предписании об этом не было ни слова. Можно было назвать тысячу, можно пять тысяч, но тогда пришлось бы объяснять, почему именно столько. Я взял чистый лист и записал: одна рота, сто ружей. Для каждого – по сто патронов. Получалось десять тысяч.
На пятистах выстрелах комиссия проверяла работу одного образца. Войсковая проба должна была показать другое: смогут ли солдаты обращаться с ружьями без постоянного присутствия мастера, как поведут себя патроны из разных партий и сколько брака обнаружится уже после передачи оружия в часть. Сотни патронов на ружьё для первоначальной проверки хватало, а если потребуется продолжение, результаты первой пробы покажут, сколько изготовлять дальше.
В Петербурге стреляные гильзы собирали, осматривали и отправляли для повторного снаряжения. В войсках рассчитывать на это было нельзя. После стрельбы часть потеряют, часть повредят, да и заставлять солдата искать латунь в грязи никто не станет. Поэтому для расчёта все десять тысяч гильз я принял одноразовыми.
Следом перешёл к оборудованию. Два арсенальных пресса за три дня дали шестьсот годных изделий. Выходило двести в день при нынешнем порядке работы. Значит, на десять тысяч потребуется пятьдесят рабочих дней, если оставить те же станки и ту же численность людей. Брак, переналадку и задержки следовало считать отдельно. Я записал этот результат, затем прикинул, как изменится срок при увеличении числа прессов. Одна дополнительная машина сама по себе ничего не решала: для неё требовались рабочие, инструмент, заготовки и место. Но изготовить ещё несколько прессов арсенал мог. Никакого необычного устройства в них не было, а необходимый опыт рабочие уже получили.
С порохом и пулями дело обстояло проще. Казна производила их самостоятельно, и требовалось только согласовать размеры с нашим патроном. Я нашёл соответствующие расценки, переписал их и перешёл к капсюлям. Тут пришлось задержаться. Во время испытаний один капсюль из проверенного запаса всё‑таки дал осечку. Состав внутри частично осыпался, хотя сам удар бойка был исправным. Следовательно, принимать большую партию только по наружному виду было нельзя. В расчёте появилась отдельная строка о проверке капсюлей по бочонкам. Не смешивать поступившие партии, от каждого запаса отбирать образцы, а обнаруженный брак записывать отдельно. После этого можно было определять, сколько капсюлей потребуется заготовить сверх десяти тысяч.
Дольше всего я разбирался с металлом. В ведомости имелась запись о латунном листе, из которого арсенал изготовлял опытные гильзы. Я сначала переписал толщину и стоимость, затем посмотрел на графу поставщика. Лист оказался привозным, из Льежа. Вся партия поступила через один торговый дом. Я пролистал ведомость назад, надеясь обнаружить другие поставки, но нашёл только прежние записи того же происхождения. Даже цена в разные месяцы менялась не по расходу арсенала, а по условиям доставки. Запасов хватало примерно на две‑три тысячи гильз. Для нашего опыта этого было более чем достаточно. Для войсковой пробы – уже нет.