Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 115

– Министр читал акт, Курбатов.

После этих слов полковник ушёл. Я посмотрел на закрывшуюся дверь, затем взял чехол с ружьём. Какое значение министр придал предварительной проверке извлекателя, председатель не объяснил. Впрочем, и спрашивать было не у кого. У меня имелись два документа: разрешение на ночную работу и предписание о расчёте. С ними и предстояло возвращаться в арсенал.

Вечером у арсенальных ворот нас ожидал Голутвин. Купец стоял возле своего экипажа, придерживая под полой шубы небольшой свёрток из холстины. Увидев меня, он сразу направился навстречу:

– Иван Тимофеевич! Я уж думал, тебя опять до ночи не отпустят. Как там у министра? Меня, между прочим, даже не позвали, хотя я подаватель образца. Могли бы и хозяина мастерской выслушать.

– О министре потом, – остановил я его. – Вы лучше скажите, как там Пелагея Ивановна и Дуня. Всё ли у них было в порядке, когда вы уезжали?

Голутвин остановился и поправил шапку.

– Дома живут. Пелагея Ивановна хозяйство ведёт, девчонка учится. Я к ним человека посылал, сам тоже заезжал. Харчи и дрова мои, деньги на прожитьё Пелагее выдаю каждую субботу. В книгу не ставлю. Пока не вернёшься – не брошу.

В Туле я оставил им рубль на муку и дрова. Сколько времени придётся провести под следствием, тогда никто не знал, да и теперь ясности не прибавилось. Жалованье у Голутвина я сам предложил удерживать в возмещение казне, поэтому рассчитывать на него Пелагее не приходилось.

– Афанасий Петрович, и дальше их не оставляйте, – попросил я. – Теперь ясно, что я здесь ещё задержусь. Когда вернусь, разберёмся со всеми расходами.

– Конечно, не о возврате сейчас речь, – отмахнулся купец. – Пока в Петербурге ты отстаиваешь наше ружьё, семья мастера не должна оставаться без содержания. Так что харчи и дрова будут, а девчонка продолжит учиться. Вернёшься – тогда обо всём и поговорим.

Я кивнул.

– И я своего слова не брошу. Генеральское ружьё уйдёт четвёртого числа.

Голутвин посмотрел на меня внимательнее:

– Четвёртого? Постой, ты ведь только сегодня у министра был. А с генеральским ружьём там работы ещё немало.

– Потому и говорю, что четвёртого. Позже отправлять нельзя. Пойдёмте внутрь, там всё объясню.

Аверкиев разрешил пройти в помещение возле караульной, где принимали вещи для арсенала. Голутвин развернул свою холстину и выложил на стол десять латунных гильз.

– Привёз от первого ружья, – сообщил он. – Те самые, что на пробе перед генералом стреляли. Ты тогда двенадцать вытянул, две через кольцо не прошли, а эти десять остались. Я велел их отыскать и отдельно уложить. Патронник у нового ведь такой же?

– Такой же, – кивнул я. – Для примерки извлекателя и контрольных выстрелов этого хватит.

Я взял одну гильзу, осмотрел закраину и место под шпильку. В Туле мы уже проверяли их после стрельбы, но перед повторным снаряжением каждую предстояло снова пропустить через меру.

Голутвин тем временем вернулся к своему вопросу:

– Так что министр‑то сказал? Будут наше ружьё принимать или опять что‑нибудь проверять станут?

– Приём отложили, – спокойно ответил я.

– Как отложили? – Голутвин даже остановился. – Пятьсот выстрелов без единой остановки! Карле твоя система превзошла – и после этого тебя к министру не пустили?

– Испытания доказали, что ружьё работает, – объяснил я. – Но принять его на вооружение – совсем другое дело. Систему Терри – Нормана утвердили в ноябре, переделка ружей уже началась. Карле готовят к весне – она и без меня станет второй системой за несколько месяцев. Моя была бы третьей.

– Ну и что с того? – не понял купец.

– Каждая смена потребует новых станков и патронов, переобучения рабочих и солдат, остановки уже начатых работ, – продолжил я. – Одного удачного образца мало. Министру нужно понять, оправдает ли новое ружьё все эти расходы.

– Значит, отказали? – нахмурился Голутвин.

– Если бы отказали, расчёта не потребовали бы, – усмехнулся я. – Мне велели к пятому определить, сколько патронов понадобится для войсковой пробы, как их производить и во что это обойдётся казне. Теперь проверяют уже не ружьё, а возможность наладить его производство.

– А генеральский заказ? – спросил купец.

– Председатель разрешил работать над ним по ночам, в арсенале, – сообщил я.

– Ну хоть это хорошо, – оживился Голутвин. – Станки там имеются, мастеров тоже хватает. За две ночи, пожалуй, управитесь.

– Управимся, – заверил я. – Только расход казённых материалов оплачивает подаватель. Уголь, масло и сталь будут записывать по весу.

Голутвин нахмурился:

– За уголь плачу я? В казённом арсенале? Они ведь его и без того жгут. Не станут же ради одного моего ружья отдельную печь заводить!

– Будут работать станки, топиться горн, понадобится масло, – разъяснил я расклад. – Казна не обязана оплачивать частный заказ. Я потому и написал прошение заранее, чтобы теперь не терять время на согласования.

– А сколько возьмут? – запереживал купец.

– Сколько израсходуем, столько и запишут, – ответил я. – Расценки у них имеются. Без этой бумаги ружьё вообще останется лежать возле шкафа.

Купец потёр подбородок.

– Дороговато выйдет, – заметил Голутвин. – В Туле мы за тот же уголь меньше платим.

– Мы платим не за уголь, Афанасий Петрович, а за выигранные десять дней, – возразил я. – В Туле ствол пришлось бы почти две недели доводить вручную. Здесь черновую работу за несколько часов выполнит станок.

– Однако генералу к Крещению обещали не только я, – напомнил Голутвин. – Срок называл ты.

– Я помню, поэтому и считаю назад от срока, – спокойно ответил я. – Крещение шестого. Дорога из Петербурга до Москвы займёт ночь, от Москвы до усадьбы на перекладных – ещё около суток. Чтобы сохранить хотя бы небольшой запас, ружьё должно уйти утренним поездом четвёртого числа. Сегодня второе. Значит, на работу у нас две ночи.

Голутвин загнул пальцы, проверяя мой расчёт.

– Выходит, завтра ещё можно работать, а утром четвёртого ружьё уже должно лежать в вагоне, – заключил купец.

– Именно так, – подтвердил я. – Колодка и ложа готовы. В первую ночь сделаем черновую развёртку ствола. Завтра днём я займусь расчётом для министра, а во вторую ночь закончу доводку, соберу ружьё, пригоню извлекатель и проведу контрольные выстрелы. К рассвету останется только вычистить его и уложить в ящик.

– Ты всё это заранее распланировал? – удивился Голутвин.

– Ещё до того, как подал прошение, – ответил я. – Просить казённые станки, не зная, успеем ли мы выполнить заказ, было бы бессмысленно.

Купец посмотрел сначала на гильзы, затем на разрешение в руках Аверкиева.

– Хорошо, – согласился Голутвин. – Срок перед генералом нарушать нельзя. Только покажи мне все расходы. Чужую расточительность я оплачивать не собираюсь.

– Увидите каждую запись, – заверил я. – А утром четвёртого – готовое ружьё.

Я приоткрыл дверь в караульную.

– Ваше благородие, мы договорились, – позвал я. – Афанасий Петрович принимает на себя расходы по частному заказу.

Аверкиев вошёл в помещение и кивнул Голутвину:

– Тогда закрепим это письменно.

Штабс‑ротмистр велел служителю принести журнал расхода казённых материалов, раскрыл его в разделе частных работ и указал нужную строку. Голутвин взял перо, внимательно прочитал запись и поставил размашистую подпись, заняв почти всё оставленное место. По крайней мере в журнале его имя теперь стояло первым.

Аверкиев сверил подпись с прошением, записал количество принятых гильз и распорядился передать их в мастерскую. После этого разрешил Голутвину забрать холстину.

Купец уже собирался уходить, но у дверей обернулся:

– Смотри, Иван Тимофеевич, чтобы четвёртого всё было готово. Нарочного я пришлю к самому утру. С поездом договариваться буду сам.

– Присылайте, – кивнул я. – Ружьё к отправке подготовим.

Когда Голутвин уехал, Аверкиев закрыл книгу и передал мне подписанное разрешение для старшего арсенального мастера. Я положил его в папку рядом с предписанием Военного министерства.