Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 107

Капитан при Карле немедленно подошёл ближе.

– Прошу отметить остановку и у системы Курбатова, ваше высокоблагородие, – сказал он.

– Отметим, господин капитан, – ответил председатель.

Писарь поднял голову от журнала:

– Причину какую указывать, ваше высокоблагородие?

– Сначала выслушаем мастера, – ответил полковник и повернулся ко мне. – Что можете сказать, Курбатов?

Я положил осечный патрон рядом с двумя стреляными гильзами.

– На капсюле отчётливый след бойка, – ответил я. – Прошу пока записать саму осечку, а причину оставить до исследования патрона.

– Полагаете, виноват капсюль? – спросил Лаврентьев.

– Полагаю, – ответил я. – Но одного предположения для журнала мало. Посмотрите: след похож на те, что остались после исправных выстрелов. Есть основание проверить патрон, прежде чем относить осечку к неисправности ружья.

Председатель сравнил следы и кивнул.

– Записать осечку, причину установить при исследовании, – распорядился полковник. – Патрон опечатать до осмотра.

Капитан при Карле проследил, как писарь внёс запись, и отошёл к своему рубежу.

Стрелок зарядил следующий патрон. Выстрел прошёл исправно.

К окончанию водяных испытаний из каждого ружья сделали по триста пятьдесят выстрелов. У Карле накопилось несколько остановок механизма, две смены иглы и шесть осечек боеприпасов. У моего ружья была одна осечка, причину которой ещё предстояло установить. Извлекатель и затвор работали исправно.

Вечером Лаврентьев принёс опечатанный патрон и разрешение председателя на исследование. При писаре капитан проверил печать и вскрыл пакет. Только после этого я приступил к осмотру.

В капсюле обнаружился дефект ударного состава. Я показал находку Лаврентьеву, и тот велел писарю дополнить запись: осечка боеприпаса. Даже из проверенного бочонка попадался брак. В Туле поставщики будут разные, и каждую новую партию придётся проверять отдельно.

Лаврентьев перечитал итоговые записи и улыбнулся.

– Триста пятьдесят выстрелов, а механизм ни разу не подвёл, – произнёс капитан. – Вот вам и тульский мастер! Всё за границей ищем, а своё ружьё рядом лучше держится.

– До конца испытаний ещё рано судить, ваше благородие, – ответил я. – Последняя серия впереди.

– Это верно, – согласился Лаврентьев. – Но пусть даже на вооружении остановятся на Карле, вашу работу уже есть за что продолжать.

– Для того и работаем, – улыбнулся и я. – Сегодня выберут Карле, а через несколько лет понадобится ружьё лучше. Хочу, чтобы к тому времени у нас было что предложить: и образец проверенный, и мастера, которые умеют его делать.

На следующий день председатель распорядился сделать перерыв до двадцать восьмого декабря. Часть членов комиссии уезжала по служебным делам, а оставшиеся должны были подготовить следующие испытания на сильном морозе.

Я присутствовал при закрытии журнала. Писарь пересчитал произведённые выстрелы, сверил записи по каждому рубежу и отдельно подвёл итоги остановок.

Напротив моей системы в графе остановок механизма стоял прочерк. У Карле – несколько заполненных строк с причинами задержек и временем, потраченным на их устранение.

На второй день Рождества арсенал выглядел непривычно пустым. Оба пресса стояли, горн давно погасили, а инструменты убрали в шкафы. За окнами время от времени звонили церковные колокола. Я уже успел позавтракать и теперь сидел возле верстака, просматривая оставленные писарем записи о последних испытаниях.

До продолжения стрельбы оставалось ещё два дня. Комиссия разъехалась по своим делам, поэтому делать мне было особенно нечего. Разве что ещё раз проверить записи о расходе патронов и забракованных гильзах. Впрочем, и это уже успели сделать без меня.

Возле двери по‑прежнему дежурил жандарм. Второй находился в соседнем помещении, где устроился Аверкиев. Когда снаружи послышались голоса, я сначала решил, что привезли какие‑нибудь бумаги из комиссии, но вскоре дверь открылась, и в мастерскую вошёл Голутвин. Следом появилась Лиза в тёмной шубке и меховой шапочке, с раскрасневшимися от мороза щеками. Она несла небольшой свёрток, а за ними солдат внёс длинный чехол с ружьём.

– Иван Тимофеевич! – воскликнул купец, снимая меховую шапку. – Насилу добрались. Тут у вас на каждом углу бумаги требуют. Я уж думал, до самого начальства придётся идти, чтобы тебя увидеть.

Из соседней комнаты вышел Аверкиев. Он посмотрел на гостей, затем на принесённые вещи:

– Свидание при мне. Передачу осмотрю.

– Как угодно, ваше благородие, – сразу согласился Голутвин. – Ничего запретного не привезли. Ружьё наше, тульское, да вещи домашние. Дочка ещё книжку купила.

Штабс‑ротмистр велел положить всё на свободный верстак и принялся осматривать передачу. Чехол он раскрыл первым. Внутри лежало знакомое ружьё, которое мы готовили для генерала. Работу над ним ещё не закончили, и Голутвин, судя по всему, решил воспользоваться поездкой, чтобы доставить его мне.

– К Крещению обещано, – сообщил купец, заметив мой взгляд. – В книге за тобой записано. Я потому и привёз, чтобы потом не бегать с ним по всему Петербургу.

– За мной. Сделаю, – я кивнул на чехол. – Только прежде нужно закончить испытания. Сейчас комиссия меня никуда не отпустит.

– Я уж понял, – проворчал Голутвин. – Нам сказали, что ты тут чуть ли не всё время при ружьях находишься. Хорошо хоть сегодня свидание разрешили.

– Папенька, мы только вошли, а вы уже о работе, – Лиза посмотрела на отца, затем повернулась ко мне. – С Рождеством вас, Иван Тимофеевич. Мы вам из дома гостинцы привезли.

– И вас с праздником, Лизавета Афанасьевна, – я улыбнулся ей. – Спасибо, что приехали. Я уж думал, всё Рождество проведу над бумагами.

Аверкиев проверил оружие, заглянул в чехол и распорядился поставить его возле закрытого шкафа. Затем развязал свёрток, принесённый Лизой. Внутри оказались пироги в чистой холстине, шерстяные варежки и сложенный вчетверо листок бумаги.

– От Пелагеи, – пояснила Лиза. – Сама всё собирала. Велела передать, чтобы вы ели, пока пироги не зачерствели. А записку Дуня написала.

Я взял варежки. Связаны они были плотно, с отдельными отделениями для большого и указательного пальцев. Остальные три оставались вместе. Для работы с холодным железом получалось куда удобнее обычных рукавиц.

Листок развернул осторожно. На нём крупными печатными буквами было написано:

«ВАНЯ МЫ ЗДАРОВЫ ДУНЯ»

Я прочитал записку, потом ещё раз пробежал глазами неровные буквы. Сложил листок по прежним сгибам и бережно убрал за обшлаг.

– Передайте, что получил, – попросил я. – И что здесь меня кормят, так что ничего больше присылать не нужно.

– Я им напишу, – пообещала Лиза. – Пелагея очень просила узнать, здоровы ли вы.

– Здоров, – я улыбнулся, чтобы она не сомневалась. – Кормят здесь исправно, только домашним пирогам я всё равно рад. И с испытаниями пока хорошо: уже триста пятьдесят выстрелов. Песок и воду ружьё выдержало без единой остановки механизма.

– Ни одной поломки? – удивилась Лиза.

– Ни одной, – подтвердил я. – Но Пелагее напишите только, что я здоров и завтра надену её варежки. Про ружьё расскажу сам, когда вернусь.

– Сегодня же отправлю письмо в Тулу, – тихо пообещала Лиза. – Пусть не тревожатся за вас.

Голутвин тем временем отошёл к окну, посмотрел на жандарма возле двери и вернулся к столу. Он явно хотел спросить о чём‑то ещё, но при Аверкиеве не сразу решался.

– Слушай, Иван Тимофеевич, – наконец начал купец. – Ты ведь тут не только из‑за ружья? Мне в Туле говорили, что у тебя какие‑то записи забрали. Целую тетрадь. И будто бы теперь по ней расспрашивают.

– Забрали, – подтвердил я. – Она при деле в Третьем отделении.

Голутвин поправил воротник и посмотрел на Лизу:

– Так ведь записи‑то ты у нас в мастерской делал. И чертежи там хранились. Я, конечно, понимаю, что государственное дело, однако как бы они не решили, будто всё это мы вместе затеяли.