Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 106

Полковник задумчиво посмотрел на капитана при Карле, затем на писаря:

– Запишите перед началом счёта. И отметьте, что рабочий извлекатель установлен один, без последующих замен.

Лаврентьев разложил акт. Под ним расписались председатель, сам капитан как составитель и по учёту казённой стали и я как мастер. После этого обломки вчерашней детали и испытанный извлекатель убрали в отдельный ящик. Теперь можно было начинать.

Первый выстрел из моего ружья произвёл знакомый казённый стрелок. Он открыл затвор, вложил патрон и, дождавшись разрешения председателя, прицелился в щит. Выстрел прозвучал резко, практически сразу заглушив разговоры возле столов. Я смотрел на руки унтера. Тот поднял рукоять, отвёл затвор, и гильза сама упала возле его сапога. Затем он подал следующий патрон.

На соседнем рубеже заработала Карле. Её стрелок действовал не менее уверенно. Винтовка имела игольчатый затвор, поэтому обращение с ней несколько отличалось. После выстрела в патроннике оставался бумажный остаток с поддоном. При следующем заряжании и выстреле он выталкивался наружу. Пока всё происходило именно так, как предусматривалось устройством.

Унтер при Карле не спешил, но успевал делать до восьми выстрелов в минуту. Он почти не смотрел на оружие при перезарядке, настолько привычными стали движения. Капитан, сопровождавший образец, следил за состоянием иглы и время от времени подходил к столу писаря.

По мишеням заметной разницы между системами не было. Я прекрасно понимал, почему Карле считалась серьёзным претендентом на вооружение армии. Простая переделка существующих ружей, привычный бумажный патрон, вполне приличная скорость стрельбы. Весной эту систему, насколько я помнил историю, всё равно примут на вооружение. А спустя два‑три года начнут искать способ избавиться от недостатков, которые сейчас только предстояло занести в журнал. Мне же предстояло добиться, чтобы комиссия увидела эти недостатки уже сейчас, сравнив оба ружья в одинаковых условиях.

После первой серии стрелков поменяли местами. Казённый унтер отправился к Карле, а второй солдат впервые взял моё ружьё. Он осмотрел затвор, несколько раз открыл его без патрона и только затем приступил к стрельбе. Первый же выстрел прошёл нормально. Гильза вылетела из патронника и упала в снег. Унтер посмотрел на неё, затем повернулся ко мне.

– Гильзу подбирать? – спросил Лаврентьев.

– Каждую, – ответил я. – Латунь после одного выстрела не выбрасывают. В арсенале её снова обожмут и снарядят.

– Стало быть, она не на один раз? – уточнил Лаврентьев.

– Пока донце и закраина целы, – подтвердил я. – Но перед новым снаряжением каждую осмотреть и пропустить через кольцо. Не войдёт в меру или покажет трещину – сразу в лом. Повторный патрон должен быть не хуже первого.

Унтер продолжил стрельбу. Теперь после каждого выстрела гильзы складывали в отдельный ящик, чтобы потом проверить их состояние.

К концу первой большой серии у Карле потребовалось заменить иглу. Стрелок заметил, что её конец притупился и обгорел. Капитан подошёл к оружию, осмотрел деталь и распорядился поставить запасную.

Писарь уже коснулся пером журнала, когда капитан при Карле поднял руку.

– Прошу не записывать это как неисправность, – попросил капитан. – Игла является расходной принадлежностью. Для того при ружье и предусмотрены запасные.

Председатель посмотрел на стрелка:

– Пока меняли иглу, вы могли продолжать стрельбу?

– Нет, ваше высокоблагородие, – покачал головой стрелок.

– Значит, остановка была, – заключил председатель. – Писарь, запишите причину и продолжительность. Отказ это или положенная замена – комиссия решит после серии. Журнал должен хранить события, а не оправдания.

Полковник велел писарю разлиновать разворот. Отдельно появились остановки механизма, смены иглы, осечки боеприпасов, прорывы газов и отказы, при которых ружьё уже не могло продолжать испытания. Рядом оставили место для причин и времени устранения. Теперь каждую неприятность можно было записать, не смешивая поломку оружия с плохим патроном.

К вечеру из каждого ружья сделали по сто пятьдесят выстрелов. Большую часть времени занимала проверка результатов: после каждой серии осматривали оружие и мишени, сверяли счёт и вносили замечания в журнал.

У моего ружья извлекатель продолжал работать без задержек. Карле тоже прошла серию исправно, если не считать смены иглы.

Следующие два дня отвели испытанию с песком. Перед началом каждой десятки солдаты посыпали песком казённую часть обоих ружей. Затем давали стрелкам продолжать. Песок попадал на затвор, забивался в щели и постепенно смешивался с остатками смазки.

На моём ружье рукоять стала двигаться заметно тяжелее. При открывании появился неприятный скрип, но извлечение продолжало работать. Я осматривал затвор после каждой серии, удалял крупные частицы там, где это разрешал порядок испытаний, и проверял зацеп.

Во время очередного осмотра за спиной переговаривались двое солдат.

– Слышишь, песком хрустит? – спросил один.

– Хрустит, а ходит, – ответил второй. – Тульский делал. Не для стены, а для боя.

Я не обернулся. Похвала ружью, сказанная за спиной его мастера, стоила дороже похвалы в лицо. Проверил ход извлекателя и вернул оружие стрелку. Работать ему предстояло дальше.

У Карле песок начал скапливаться возле иглы. В одном случае стрелок не смог закрыть затвор обычным движением. Пришлось остановиться, разобрать заднюю часть механизма и удалить набившуюся грязь. Позже потребовалась ещё одна остановка: бумажный остаток патрона застрял в патроннике и не вышел при следующем выстреле.

Капитан при Карле оспаривал каждую запись, стараясь списать задержки на патроны или действия стрелка. Когда возразить было нечего, добивался хотя бы более мягкой формулировки.

После третьей серии председатель остановил очередной спор:

– Порядок для обеих систем установлен один, господин капитан, – напомнил полковник. – Причину задержки указывайте точно, но саму задержку из журнала не исключайте.

Писарь закончил запись, и испытания продолжились

Когда добрались до двухсот пятидесяти выстрелов, песочную пробу закончили. Я ещё раз осмотрел свой затвор. На трущихся поверхностях появились мелкие следы, но заметного повреждения не было. Извлекатель сохранил форму, а стреляные гильзы по‑прежнему выходили без помощи инструмента.

После перерыва приступили к воде. Для этого возле рубежей поставили большие кадки. Ружья вместе с подготовленными патронами выдерживали в воде четверть часа, после чего передавали стрелкам. Время погружения и порядок подготовки для обеих систем оставили одинаковыми.

Первую десятку моё ружьё прошло исправно. Вода стекала по затвору, попадала на рукава стрелка, но механизм продолжал работать. Стреляные гильзы выходили мокрыми, с остатками нагара на стенках.

У Карле неприятности начались с патронами. Подмоченная бумага размягчалась, а некоторые заряды после удара иглы вовсе не воспламенялись. Стрелку приходилось извлекать негодный патрон, проверять канал иглы и заряжать следующий.

После второй подобной осечки капитан при образце не выдержал:

– Солдат патроны в кадке не держит, ваше высокоблагородие. Это совершенно необычные условия.

Ответил ему казённый стрелок, стоявший рядом с моим ружьём.

– За долгий переход солдатская сумка промокнет насквозь и станет той же кадкой, ваше благородие.

Капитан посмотрел на унтера, но возражать не стал. Председатель же распорядился продолжать испытания без изменений.

К концу водяной пробы у Карле записали шесть осечек из‑за подмоченных патронов. Каждый такой случай учитывали отдельно, не прибавляя к числу произведённых выстрелов.

Моё ружьё тоже не обошлось без нюансов. На одной из последних серий стрелок нажал на спуск, но выстрела не последовало. Он выдержал положенное время, затем открыл затвор и передал мне патрон.

Я осмотрел капсюль. След бойка был отчётливым, однако воспламенения не произошло. Повторять удар не стали.