Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 108
Я посмотрел Голутвину в глаза:
– Та тетрадь моя. Ни вас, ни Лизаветы Афанасьевны там нет. За написанное отвечаю я. А если следствию потребуются сведения о мастерской, вас спросят отдельно. Пока таких вопросов не было.
Купец некоторое время обдумывал услышанное, затем поправил пояс:
– Ну, коли так, другое дело. Мне чужие неприятности ни к чему. Своих забот хватает.
Лиза ничего не добавила. Она достала из сумки довольно толстую книжку в бумажной обложке и положила её передо мной.
– А вот это вам будет интересно, Иван Тимофеевич, – прощебетала девушка, – Четвёртая книжка «Оружейного сборника» за нынешний год. Мы вчера приобрели. Ваше письмо напечатали.
Я взял издание и раскрыл на странице, которую она заранее отметила узкой полоской бумаги. Текст действительно был наш. В начале стояло название системы, затем шло описание затвора, обстоятельств испытаний и результаты, которые мы отправили из Тулы. Формулировки редакция кое‑где поправила, но цифры оставила прежними.
Голутвин заглянул через моё плечо:
– Дай‑ка сюда. Хочу своими глазами посмотреть. За хлопотами так и не прочёл, что они там про нас напечатали.
Я передал ему книжку. Купец откашлялся и принялся читать вслух:
– «Система мастера Курбатова, изготовленная в мастерской купца Голутвина»…
Он остановился, посмотрел ниже и провёл пальцем по следующей строке:
– Ишь. Строкой ниже меня поставили.
– Как договаривались, папенька, – напомнила Лиза.
– Помню я, как договаривались, – ответил купец. – Только когда на бумаге видишь, оно несколько иначе получается.
Он перевернул страницу, дочитал ещё несколько строк и снова остановился:
– А вот это хорошо написано. «Ружьё проверяет не чертёж, а сотый выстрел». Это кто придумал?
– Иван Тимофеевич, – улыбнулась Лиза. – Я только вставила его слова в письмо.
– Значит, правильно вставила, – кивнул купец.
Голутвин дошёл до подписи: «И. Т. Курбатов, мастер», закрыл книжку и вернул мне:.
– Ладно. Главное, что напечатали. Теперь не скажут, будто такую систему никто в Туле не видел.
Я положил «Сборник» рядом с варежками. Публикация появилась весьма кстати. Пока комиссия испытывала ружьё, описание уже стало доступно другим оружейникам. Правда, одних опубликованных результатов для принятия на вооружение было недостаточно. Предстояло ещё закончить полную пробу.
В этот момент дверь снова открылась. В мастерскую вошёл Лаврентьев с папкой под мышкой. Он поздоровался с Аверкиевым, затем заметил гостей:
– Иван Тимофеевич, принёс вам копию акта предварительной проверки. Председатель распорядился выдать мастеру экземпляр. Оригинал уже приложен к делу образца.
Голутвин сразу выпрямился:
– Позвольте узнать, с кем имею честь, ваше благородие?
– Капитан Лаврентьев, артиллерийская комиссия.
– Купец Афанасий Петрович Голутвин, – Голутвин вскинул голову. – Подаватель системы, которую вы здесь испытываете. А это моя дочь Лизавета Афанасьевна.
Лаврентьев поздоровался с обоими, после чего передал мне несколько листов. Аверкиев проверил их и разрешил оставить у меня. Я просмотрел запись. Там были перечислены обстоятельства утренней пробы, четыре перегруза до разрушения прежнего извлекателя, обнаруженная на изломе шлаковая нитка и проверка новой стали. Отдельно указывалось, что всё происходило до начала официального счёта.
Голутвин попросил посмотреть бумаги. Я передал ему копию. Он читал медленно, время от времени возвращаясь к уже прочитанному. Добравшись до слов об изломе, остановился.
– Постой, Иван Тимофеевич. Так это что же получается? Ты ружьё сломал ещё до начала испытаний?
– Извлекатель, – уточнил я. – После трёх застрявших арсенальских гильз решил проверить его отдельно. При дополнительной нагрузке обнаружилась трещина. Полагаю, тогда и повредили. Деталь заменили, а на следующий день начали стрельбу.
– А эта бумага теперь при ружье числится? – помрачнел Голутвин.
– Да, – спокойно ответил я. – Отдельным актом.
Голутвин посмотрел на Лаврентьева:
– Ваше благородие, а разве обязательно подобное к делу прикладывать? Деталь ведь заменили, ружьё исправно работает. Зачем покупателю знать, что оно прежде ломалось?
– Акт составлен по распоряжению председателя, – сухо ответил капитан. – Изъять его я не могу.
– Да я не о вас лично, – поспешил сказать Голутвин. – Можно ведь попросить полковника. Бумага, она и через год бумага. Кто‑нибудь прочитает, увидит слово «сломался» и дальше смотреть не станет. А мы столько труда в эту систему вложили.
Купец снова повернулся ко мне:
– Попросим полковника не приобщать акт к делу, – предложил Голутвин. – Пусть напишут, что извлекатель теперь новый, и довольно.
– Не просите, Афанасий Петрович, – ответил я. – Этот акт нас защищает. В нём записано, что поломку нашли до первого зачётного выстрела, старую деталь сняли при комиссии, а новую проверили тем же порядком. Убрать акт – и в испытательном ружье останется другой извлекатель без объяснения, откуда он взялся.
Голутвин перечитал строку о начале официальной стрельбы и перевернул страницу с подписями:
– Стало быть, чистая бумага нам только повредит?
– Гораздо, – кивнул я. – Сейчас любой может проверить, почему извлекатель заменили до испытаний. А без акта придётся верить нам на слово.
Купец сложил листы и вернул их мне:
– Тогда пускай лежит. Только ты уж сам следи, чтобы там лишнего не написали.
– Теперь у меня есть копия с подписями, – я убрал листы к своим бумагам. – Будет с чем сверить, если возникнут вопросы.
Лаврентьев уточнил у меня, не требуется ли чего‑нибудь к следующему испытанию. Я попросил оставить прежний порядок осмотра оружия и проверить, чтобы ружья заранее вынесли на мороз. Капитан подтвердил, что всё будет подготовлено, после чего попрощался и отправился обратно.
Голутвин отошёл к оружейному шкафу, где стоял привезённый чехол. Он начал расспрашивать Аверкиева, можно ли оставить генеральское ружьё здесь до окончания испытаний и потребуется ли для этого отдельная расписка.
Лиза воспользовалась тем, что отец заговорил с Аверкиевым, и подошла к столу:
– Долго ещё будут испытывать ваше ружьё?
– Осталось сто пятьдесят выстрелов на сильном морозе, – пояснил я. – Всего положено пятьсот. И я сам предложил комиссии условие: если извлекатель подведёт, испытание прекращаем. Больше никаких замен.
Лиза внимательно посмотрела на меня.
– Строго вы с собой, Иван Тимофеевич, – заметила она.
– Зато после никто не скажет, что результат получили поблажками, – пояснил я.
– Вы только отдохните перед следующей стрельбой, – попросила Лиза. – За ружьём следите, а за собой?
– А я надеялся, что выгляжу вполне прилично, – я улыбнулся ей.
– Прилично, – Лиза ответила улыбкой. – Только устали. Это тоже видно.
От её заботы стало неожиданно тепло. Последние дни меня спрашивали главным образом о ружье, патронах и записях. Лиза же заметила, что мне самому нужен отдых.
– Постараюсь выспаться, – пообещал я. – Чтобы при следующей встрече вам не пришлось снова меня отчитывать.
– Я запомню, Иван Тимофеевич, – сказала Лиза, чуть склонив голову. – При следующей встрече спрошу.
Вскоре Аверкиев сообщил, что время свидания закончилось. Голутвин забрал шапку, ещё раз напомнил мне о генеральском ружье и направился к двери. Лиза сложила пустой свёрток, проверила, не осталось ли чего на верстаке, и попрощалась, задержав на мне взгляд на пороге.
Когда гости ушли, я убрал копию акта и «Оружейный сборник» к своим бумагам. Примерил варежки. Указательный палец двигался свободно, остальные оставались в тепле. Записка Дуни по‑прежнему лежала за обшлагом. Я поправил его, чтобы бумага не выскользнула, и вернулся к журналу испытаний.
Напротив моего ружья стояло: триста пятьдесят выстрелов, одна осечка капсюля, остановок механизма нет. Ниже оставалось место для последней серии.