Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 101

Правда, у такого результата имелась и обратная сторона. Порядок изготовления оказался в казённом журнале, и завтра арсенал мог снова выпустить подобную партию, даже не спрашивая моего мнения. Зато там же стояла запись о том, кто сообщил способ комиссии. Моё имя никуда не исчезло, как и право заявлять, что именно я предложил этот порядок. Впрочем, сохранить его в тайне всё равно не получилось бы. Да и зачем? Мне требовались не несколько гильз, изготовленных собственными руками, а возможность выпускать их тысячами. Иначе даже самый удачный затвор останется лишь опытным образцом. И сегодня я доказал, что умею наладить такую работу: шестьсот годных гильз за три дня, руками людей, которые прежде моего способа не знали.

Оставалась другая проблема: в Туле не было ни такой привозной латунной ленты, ни отдельного снарядчика, ни мастерской, которую можно было за три дня перестроить под новую работу. Всё это ещё предстояло организовать. Я закончил осмотр верстаков и направился к выходу, но возле двери дорогу мне привычно преградил жандарм.

– Вам сюда, Курбатов, – сказал он, указывая в сторону пресса. – До окончания испытаний остаётесь под надзором.

Рабочие тем временем уже надевали тулупы и выходили во двор. Пётр Фомич последним загасил лишнюю лампу, забрал свою одежду и отправился следом. Я же вернулся к знакомой лавке за прессом. Здесь мне уже отвели место для отдыха, и распоряжение Аверкиева никто не отменял. Шестьсот гильз теперь могли изготовить без меня, а вот выйти за ворота арсенала самостоятельно я по‑прежнему не мог.

До чего же хотелось домой. Услышать Дуню, увидеть Пелагею, сесть с ними за стол и рассказать, как здешний старший мастер сперва величал меня мальчишкой, а потом при всех пожал руку. Здесь я только улыбнулся и отшутился. А дома уж непременно похвастался бы. Пусть знают: и в Петербурге тульский мерщик пришёлся ко двору.

Я снял сапоги, уложил одежду под голову и лёг. На завтра предстояли новые испытания, а участвовать в них лучше было отдохнувшим.

Отдохнуть мне так и не удалось. Не успел я толком устроиться на лавке, как дверь мастерской снова открылась. Снова появился знакомый артиллерист. В руках он держал сложенный лист бумаги, а под мышкой – небольшую папку.

– Не спите ещё, Иван Тимофеевич? – спросил артиллерист, подходя к лавке. – Я из комиссии. Привёз порядок завтрашних испытаний – председатель велел ознакомить вас сегодня.

– Не сплю, ваше благородие, – сдерживая зевоту ответил я.

Я сел и принялся обуваться. Артиллерист положил папку на стол писаря и достал сложенный лист.

– Ваши гильзы уже снаряжают, Иван Тимофеевич, – офицер дождался, пока я подойду. – Работать будут всю ночь, к утру обещают закончить. Председателю я доложил: партию приняли, в срок вы уложились.

– Значит, завтра стрелять будем? – я придвинул лампу, чтобы лучше видеть бумагу.

– С рассвета, – артиллерист развернул лист. – Пятьсот выстрелов, отдельными сериями. Проверят с песком, с водой, на морозе. После каждой серии – осмотр и запись всех повреждений и задержек. Сколько дней потребуется, столько и будем испытывать.

Я уже представлял, сколько работы предстояло проделать. Одно дело – проверить оружие после десятка выстрелов, и совсем другое – заставить его работать в условиях, когда грязь набивается в механизм, а вода замерзает на металлических деталях. Причём часть неисправностей могла проявиться только после длительной стрельбы.

– Порядок осмотра после серий в бумаге указан? – спросил я.

– Указан. Но есть ещё кое‑что, о чём вам лучше знать заранее.

Артиллерист положил лист на верстак.

– На соседнем рубеже поставят винтовку Карле. Её испытания к концу идут, бумаги по ней, считай, готовы. Комиссия решила гнать обе системы одновременно, в одинаковых условиях. Выдержит ваш затвор рядом с ней – будет о чём говорить дальше. А начнёт давать задержки – ждать, пока вы его переделаете, никто не станет. Карле примут, а ваше, тульское, так и останется опытным образцом, и на этом весь сказ. Жаль будет: своё ружьё, свой русский мастер, а солдату опять иностранную систему дадим.

Что ж, в любом случае я и не рассчитывал, что Карле снимут с рубежа. Её испытывали задолго до того, как меня привезли на Фонтанку, по ней всё было почти решено, и мои пятьсот выстрелов этого не изменят. Её примут – с этим я спорить не собирался. Мне было нужно другое: чтобы мои выстрелы легли в тот же журнал, строка к строке рядом с её выстрелами, при одной погоде и одном песке. Принятое ружьё потом сравнивают не с обещаниями, а с тем, что записано рядом с ним.

Я посмотрел на принесённый распорядок. Сравнение двух систем меня вполне устраивало, особенно если условия действительно будут одинаковыми. Другое дело, что каждая комиссия могла по‑своему учитывать неисправности, и тогда результаты окажутся куда менее убедительными, чем хотелось бы.

– Жалеть вам не придётся, ваше благородие, – я посмотрел артиллеристу в глаза. – Пусть Карле пока послужит русской армии. А вы дайте мне два года. За это время я намерен довести свою систему до такого состояния, чтобы ею можно было вооружать полки.

– После ваших трёх дней я и в два года поверю, – артиллерист усмехнулся. – Только завтра не подведите, Курбатов.

В этом желании мы с господином офицером сходились.

– А стрелки одни и те же будут? – уточнил я.

– Казённые. Для каждой системы свои, но порядок испытаний общий. Заряды, погода, состояние оружия – всё запишут. Председатель велел вести наблюдение за обоими образцами.

– Тогда после первой серии стрелков нужно поменять местами, – сказал я.

Артиллерист посмотрел на меня поверх листа.

– Зачем? – спросил офицер. – Оба стрелка опытные.

– Но руки у них разные, – ответил я. – Если один даст меньше выстрелов, потом не разберём, виновато ружьё или человек. Пусть каждый пройдёт обе системы. Если результат сохранится после смены стрелков, значит, дело действительно в оружии.

Офицер достал карандаш и сделал пометку на полях.

– Председателю передам, – сказал артиллерист. – Что ещё?

– Все результаты вести в одном журнале, – ответил я. – Не просто писать «задержка», а указывать причину: патрон, осечка, извлечение или ошибка стрелка. И сколько времени ушло на устранение. Иначе после испытания каждый прочтёт одну и ту же цифру в свою пользу.

Артиллерист дописал ещё несколько слов, затем сложил распорядок:

– Теперь вас устраивает сравнение, Иван Тимофеевич?

– Устраивает, ваше благородие, – ответил я. – Ставьте образцы рядом, меняйте стрелков и считайте одним журналом. Тогда спорить придётся не со мной, а с записью.

Артиллерист убрал карандаш.

– Передам председателю, Иван Тимофеевич, – сказал офицер. – Если согласится, стрелков поменяют после первой серии, а запись поведут общую.

Он ушёл, оставив распорядок у меня перед глазами. Я снова лёг на лавку, но сон уже не шёл.

Три дня назад меня привезли в Петербург под конвоем. Сегодня шестьсот моих гильз снаряжали к испытаниям. А завтра на соседних рубежах поставят две винтовки: Карле, которую уже готовились принять, и мою.

До сих пор комиссия проверяла, способен ли затвор Курбатова стрелять.

С рассветом ей предстояло выяснить, способен ли он победить.

Глава 3.1

Из арсенала мы выехали ещё затемно. Мороз за ночь усилился, и даже в санях, где я устроился между жандармами, холод быстро добрался до ног. Аверкиев ехал впереди вместе с одним из сопровождающих. Разговаривать по дороге было не о чем, поэтому я смотрел на редкие огни за окнами домов и прикидывал, сколько времени займут первые испытания.

На Волково поле мы прибыли, когда небо только начало светлеть. Возле знакомого сарая стояли несколько экипажей, а по протоптанной дорожке солдаты носили ящики с патронами. Неподалёку уже разожгли печь, но в самом помещении, где хранилось оружие, теплее от этого не стало.