Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 100

К полудню готовых гильз набралось достаточно, чтобы провести очередную пробу донца. Я выбрал одну из последней сотни, поставил на наковальню и приготовил керн с гирькой. Удар получился привычным, но оставшаяся после него лунка оказалась заметно шире, чем на контрольном тульском образце. Я нахмурился и взял другую гильзу из той же партии. Повторил проверку, после чего сравнил следы. Вторая лунка тоже получилась слишком глубокой.

– Остановите отжиг, – сказал я ближайшему рабочему. – И последние гильзы пока никуда не передавайте. Нужно проверить, что с ними произошло.

Возле горна трудился молодой мастеровой, которого Пётр Фомич поставил на последние переходы. Я подошёл к нему и посмотрел на заготовку, стоявшую в банке с водой:

– До какого цвета греешь?

– До тёмно‑красного, как на листе сказано, – ответил молодой отжигальщик. – Только латунь сегодня цвет долго не берёт. Приходится держать дольше.

– Покажи, – попросил я.

Парень поставил заготовку в воду, взял клещами кольцо из горна, раскалённое почти до жёлтого, и надел на стенку. В полумраке на латуни проступила первая тусклая краснота, но он кольцо не снял. Подождал, пока свечение стало хорошо заметным, и опустил кольцо ещё ниже, почти к самой воде.

– Хватит, – остановил я. – Ты её уже передержал.

Я заглянул в посудину. Вода за смену выкипела и стояла ниже нанесённой риски. Край донца оказался почти открыт.

– Воду давно доливал? – спросил я.

– С ночи не доливали, – ответил отжигальщик. – Там ещё оставалась.

Причина нашлась. Даже две.

Я принёс две гильзы после пробы гирькой и положил их рядом.

– Смотри, – сказал я. – На этой заготовку убрали при первой тёмной красноте, а донце всё время оставалось под водой. Поэтому лунка мелкая. Эту грели дольше при пониженном уровне воды – донце отожглось вместе со стенкой. Отсюда и глубокий след.

– Латунь цвет плохо брала, – ответил молодой отжигальщик. – Я решил жару добавить.

– На листе сказано убрать заготовку при первой красноте и перед каждой партией проверить воду по риске, – напомнил я. – Ты сам изменил сразу два условия: поднял жар и не долил воду.

Парень посмотрел на посудину и промолчал.

– Если металл ведёт себя не так, как прежде, работу останавливают и зовут старшего мастера, – продолжил я. – Самому менять нагрев нельзя. Здесь сильнее не значит лучше.

– Понял, – понуро ответил молодой отжигальщик.

Ошибка была не в порядке, а в отступлении от него. Проверка донца обнаружила это прежде, чем сомнительные гильзы успели снарядить. Для того она и стояла после каждой сотни. Теперь оставалось отделить всю партию, прошедшую через горн после последней удачной пробы, и проверить заново.

Я велел отложить все изделия, которые прошли через этот участок после последней проверки. Писарь записал количество, а рабочие принялись разбирать партию. Допускать сомнительные гильзы к снаряжению было нельзя.

Пётр Фомич подошёл, посмотрел на лунки и сам проверил одну из отложенных заготовок. После этого повернулся к молодому отжигальщику:

– Пусти. Тут глаз нужен.

Он снял кафтан, надел кожаный фартук и занял место возле горна. Первую заготовку поставил в воду, взял клещами кольцо из горна и надел на стенку. Когда в темноте появилось слабое красное свечение, сразу снял кольцо.

Я проверил несколько образцов и убедился, что теперь нагрев выдерживается куда ровнее. Пётр Фомич за всю жизнь успел перегреть столько металла, что нужный момент определял быстрее молодого рабочего. Ему требовалось лишь знать, какой именно цвет следует ловить.

– Стойте на отжиге до конца, Пётр Фомич, – сказал я при остальных мастерах. – Лучше вас его здесь никто не держит.

– Ладно уж, – проворчал он, принимая следующую заготовку. – Вы там только колпачки подавайте, чтобы горн зря не держать.

– За нами не задержится, – я придвинул к нему партию заготовок. – Вы уж тоже поспевать извольте, Пётр Фомич.

Молодого мастерового он отправил помогать возле пресса, а сам продолжил отжиг. После этого работа снова пошла своим чередом. Подозрительную партию отложили отдельно, часть гильз забраковали сразу, остальные проверили дополнительно. Тратить их на испытания я не собирался, даже если внешне они выглядели вполне исправными.

К вечеру писарь уже едва успевал заносить результаты. Гильзы поступали с последнего стола небольшими партиями, каждую пересчитывали, проверяли кольцом и складывали в деревянные ящики. Отдельно шёл учёт тех, что не выдержали проверки. Изготовили около семисот, но часть не прошла кольцо, часть забраковали после пробы донца. Всего набралось почти сто негодных.

Я пересчитал принятые гильзы ещё раз. Получилось ровно шестьсот.

– Можете записывать окончательный результат, – сказал я писарю. – Шестьсот годных. Остальное в лом.

Тот сверился со своими записями и позвал артиллериста. Офицер подошёл к столу с весами и готовыми гильзами, раскрыл журнал и пригласил Петра Фомича начать сверку.

– Уложились всё‑таки, Иван Тимофеевич, – артиллерист оглядел ящики. – Признаться, после первой дюжины я сомневался.

– После первой дюжины я и сам спать не пошёл, – я подвинул к нему журнал. – Здесь всё записано: сколько приняли, сколько забраковали и почему. Обрезки и остатки тоже сохранили. Можно сверять.

Артиллерист перелистнул несколько страниц и подозвал старшего мастера.

– Пётр Фомич, приступим. Посмотрим, всё ли сходится.

Началась проверка казённого железа. Сначала сверили вес полученной латунной ленты, затем взвесили обрезки и негодные заготовки. Следом пересчитали готовые гильзы, проверили остатки материала и сравнили всё с записями предыдущих смен. Артиллерист несколько раз возвращался к отдельным строкам, уточняя, куда ушёл металл. Пришлось достать и запись о пяти гильзах, испорченных ночью на второй матрице. Всё сходилось, включая вес лома, который тогда отдельно отметил офицер. Наконец он взял перо и поставил подпись. Писарь подписал свою часть, после чего журнал передали представителю комиссии.

Пётр Фомич тем временем закончил у горна и подошёл к готовым ящикам. Он взял одну из верхних гильз, проверил её кольцом, затем другую и третью.

– Шестьсот, Иван Тимофеевич, – впервые по имени назвал меня Пётр Фомич так громко, чтобы слышали все мастера. – По вашему порядку. По‑старому мы бы и за месяц столько одинаковых не сделали. Скажу прямо: не верил я в ваши три дня. А вы своё слово сдержали.

– Мы сдержали, Пётр Фомич, – я пожал протянутую руку. – Я бы один эти ящики не наполнил.

– Мы‑то и прежде здесь работали, – мастер крепче сжал мои пальцы. – А так дело пошло при вас. Не перевелись ещё в Туле мастера!

Я улыбнулся. От человека, который ещё три дня назад называл меня мальчишкой, такое услышать было особенно приятно.

Один из рабочих посмотрел на прибитый возле пресса лист, другой принялся собирать инструмент. Пётр Фомич положил последнюю гильзу обратно в ящик и велел убирать рабочие места. Вскоре появились люди от комиссии. Готовые изделия ещё раз пересчитали, уложили и закрыли крышками. На каждый ящик наложили печать, после чего их вынесли из мастерской для дальнейшего снаряжения.

Я проводил взглядом последний. Теперь результаты нашей работы отправлялись на испытания, а мне оставалось только надеяться, что снарядчики выдержат тот же порядок, что и при изготовлении первых трёх патронов.

Мастера постепенно расходились. Кто‑то забирал инструмент, кто‑то приводил в порядок станок, возле которого провёл последние трое суток. Пётр Фомич ещё раз обошёл помещение и проверил, чтобы у горна ничего не оставили. Листы с описанием операций по‑прежнему висели на столбах. Снимать их никто не собирался. Если понадобится новая партия, рабочим достаточно будет открыть журнал, проверить матрицы и повторить сделанное.

Я остановился возле одного из листов и ещё раз прочитал записанный порядок. Три дня назад эти люди даже не знали, как правильно отжигать гильзу под мой затвор. Теперь шестьсот одинаковых изделий лежали в опечатанных ящиках, а сам способ изготовления больше не требовал моего присутствия. Значит, то самое упущение, о котором я задумался ещё в Туле, удалось исправить. Гильза, которую может изготовить только один человек, для большого производства не годится. Теперь её делали чужими руками, по записанному порядку, причём возникавшие неприятности мастера уже умели устранять самостоятельно.