Элегии родины, стр. 74

Кода: Свобода слова

Неприятности в кампусе начались еще до того, как я туда приехал: у кого-то в союзе мусульманских студентов колледжа был родственник, у которого, как он это называл, была со мной стычка. Я хорошо помнил этот эпизод: на перекуре во время дневного семинара, когда я работал в общественном колледже в Южной Калифорнии, один молодой пакистано-американец поделился со мной своими недавними вылазками в онлайновый активизм. Он и его сподвижники с помощью «Реддита» собрали средства на съемку порносцены, где пакистано-американец с огромным хозяйством, – сыгранный студентом, которого можно было так назвать, – картинно занимается сексом с потрясной белой блондинкой. (Единомышленники собрали достаточно, чтобы нанять профессиональную порнозвезду). Это видео было с их стороны контратакой против группы, организовавшей на «Форчане» травлю выходцев из Южной Азии, дразня их малым размером полового члена. Ролик имел огромный успех, стал вирусным, а возникшая лавина возмущенных тредов, – как объяснил мне этот молодой человек не только без малейшего намека на иронию, но с абсолютно нескрываемым ожиданием, что мне все это покажется замечательным, – «коренным образом изменила жизнь». И у меня возникло более чем обоснованное сомнение, что он может не слишком хорошо принять мой вопрос: почему его волнует, как кто бы то ни было оценит размер его пениса?

Указанный молодой человек после перерыва в аудиторию не вернулся, а через несколько дней, продираясь через треды «Форчана», окружающие его видео, я случайно набрел на тред, где он описал наш разговор, и в описании назвал меня «самодовольным мудаком, который, видимо, думает, что писать истории про мусульман, бьющих белых женщин вместо того, чтобы трахнуть их как следует, – это оригинально». Далее он выразил надежду, что при моей следующей поездке в Пакистан кто-нибудь наконец выдаст мне то, что я заслуживаю, а именно «пулю в лоб». Тред заканчивался тремя эмодзи «слезы радости» и полудюжиной восклицательных знаков. У меня сердце заколотилось быстрее, когда я это прочел, но не потому что я встревожился. Не в первый раз я встречал подобные чувства по отношению к себе в сети. И вряд ли в последний.

У начинающего порнографа был родственник, учившийся в колледже свободных искусств в Айове, где теперь преподавала Мэри Морони – через несколько лет после моего выпуска оставив мою альма-матер ради должности, которая дала и ей, и ее партнерше перспективы бессрочного контракта. Я дважды навещал ее там среди кукурузных полей – один раз мы просто поужинали, когда я проезжал мимо, и однажды я читал там лекцию по ее приглашению. Она снова пригласила меня в кампус – на этот раз провести день на ее весеннем студенческом семинаре. Когда я согласился, она связалась с факультетом религиоведения, с одной студенческой театральной группой и с союзом студентов-мусульман. Через два дня студент – президент этого союза написал ей мейл с объяснением, что мусульманские студенты в кампусе считают мои произведения оскорбительными и унизительными, и в той степени, в которой это касается их организации, мое присутствие в кампусе будет рассматриваться как «опасное». Письмо содержало предложение отменить приглашение и заканчивалось угрозами протестов на всех мероприятиях, связанных со мной, если она этого не сделает.

За четыре года, прошедшие с нашей последней встречи, отношение Мэри к преподаванию изменилось. Когда-то она говорила о своих студентах с досадой, для меня неожиданной. Она только что закончила семестр, обернувшийся для нее неприятностями из-за курса по социальным вопросам американского романа девятнадцатого века, когда впервые за всю ее преподавательскую деятельность группа студентов отказалась выполнять задание. Возражая против присутствия в учебном плане автора «Приключений Гекльберри Финна», они отказались читать «Позолоченный век». И это лишь самое возмутительное проявление недавно возникшего самодовольного фарисейства, с которым Мэри уже какое-то время приходилось сталкиваться. У нее были проблемы с использованием местоимений третьего лица для обозначения человека – она все-таки преподаватель английского, пыталась объяснять она, но в конце концов она привыкла. Был семестр, когда она попала под атаку за преподавание Эмерсона и Уитмена. Пара студентов сделала презентацию о расистских взглядах обоих писателей, о комментариях в стиле выбраковщиков скота, которые делали эти писатели в адрес менее известных коллег. Более широкая группа настоятельно попросила заменить грядущие чтения обоих авторов другими, менее спорными. Ей не хотелось так далеко заходить, объясняла она, что о расистских взглядах Уитмена знает, что Авраам Линкольн тоже был расистом. Применять сегодняшние стандарты к прошлому следует осторожно. Даже самые прогрессивные белые аболиционисты того времени имели по расовому вопросу мнения, сегодня безоговорочно расистские. Когда Мэри отказалась исключить этих писателей из учебного плана, четверо ее студентов покинули ее класс в знак протеста.

Я помню, как мы сидели у нее в офисе после этого скандала насчет Марка Твена, я слушал ее жалобы о нетерпимости студентов к трудным идеям.

– Это все больше и больше похоже на прикрытие собственной лени, – сказала она.

У нее стало больше седых волос, прибавилось несколько фунтов веса, но даже удрученная она все равно выглядела как ангел на фреске эпохи Возрождения.

– Они идут в этот класс, потому что хотят быть писателями, но читать они не хотят. Вместо освоения они хлещут тебя по лицу своей моральной риторикой – дескать, неправильно их заставлять делать то, чего они делать не хотят. И не надо про оценки. Если не поставишь такому студенту оценку, которой он, по его мнению, заслуживает, он тут же на тебя рапорт напишет. – Она помолчала и сказала: – А самое худшее? Я не могу им дать лучшее, что у меня есть. Они даже не знают, интересно ли им, потому что не хотят знать, из чего они сделаны. Я вспоминаю что-то, что мы делали вместе. Работа мечты? Предложить что-то подобное сейчас – это карьерное самоубийство. И это настолько расхолаживает, что я начинаю думать, не надо ли мне заняться чем-нибудь совсем другим.

Однако через четыре года ее фрустрация уступила место сочувствию. Почти все ее студенты, признавала она теперь, страдают какой-то вполне реальной формой тревожности или депрессии, а то и той, и другой. Они никому не доверяют и все ждут, что все и каждый постараются ими воспользоваться. Насколько понимала Мэри, они не были неправы. Отличный пример – университет: обучение подорожало на четыре процента по сравнению с предыдущим годом. Инфляция была ниже двух процентов. Откуда такая разница? Потому что колледж набрал долгов, чтобы построить новый спортзал и обновить клуб преподавателей. Улучшенные возможности привлекли преподавателей и студентов получше, оправдывая повышение платы: больше денег – значит, у колледжа есть повод делать больше долгов. Этот порочный круг захватил и студентов: стоимость жизни в кампусе перевалила за семьдесят тысяч долларов. Ее студенты имели больше долгов, чем, полагала она, многие из них смогут выплатить. Понятно было, что теперь они больше не хотят работать на свое образование. Они платят больше, чем большинство американцев зарабатывает за год, – мало этого? Из института педагогической деятельности колледж превратился в организацию клиентского сервиса, а чего хочет клиент колледжа – так это то, что обещают в заманчивых объявлениях: физический комфорт, моральная поддержка, непрестанное одобрение. Многие в глубине души знают, что это разводка, считала Мэри, знают, что они – только цель, знают, что нельзя доверять миру, который сейчас превратился в базарную площадь – но если нет доверия к миру, то нет и основы, чтобы верить в себя. Ее студенты очень много времени проводят в классе (когда не зависают в телефоне), задумываясь, что такое «реальное», если к нему тяжело прийти в дискуссии о чем-нибудь существенном. Банальности и порнография – вот что управляет их жизнью. Согласно ее мнению, по большей части ее работа состояла в обучении их основам познания: как узнать, на что стоит обратить внимание, как выдержать скуку, как отличить риторику от реальности, а дискомфорт – от защитной реакции.