Элегии родины, стр. 75
Все это всплыло в разговоре, который состоялся у нас на ее шестиакровом участке в двадцати минутах от кампуса, где я появился в не по сезону теплое утро в марте 2019-го и нашел ее за работой в огороде. Работа в саду для нее как медитация, сказала она, и мы пошли к дому – еще один объект, которому она уделяла внимание каждый день.
– И наконец избавилась от смартфона. Теперь только кнопочный.
– Но на нем тяжело сообщения набирать, нет?
– Малая цена за мой мозг, – ответила она, придерживая дверь в прихожую, заставленную садовыми инструментами. В кухне, наливая чайник, она поделилась последними новостями от мусульманского студенческого союза. Я уже знал, что ее навещали некоторые студенты, знал, что она выяснила: никто из них почти ничего не знал обо мне или моей работе – кроме того, что им сказал родственник того молодого ученика порнографа. Еще я знал, что Мэри посоветовала им прочесть что-нибудь из моих писаний, и если у них после этого останутся вопросы, написать письмо, которое она обязуется мне доставить и на которое я соглашусь ответить публично. Новым было то, что это письмо до сих пор не готово, потому что случилось нечто иное: ночью по всему кампусу появились постеры, изображающие меня на фоне горящих башен. Мэри считала, что идею они взяли с аналогичного постера с изображением конгрессвумэн Ильхан Омар, избранной недавно в Западной Вирджинии. Мэри выдвинула кухонный ящик, вытащила помятое цветное изображение восемь на десять дюймов и положила его между нами на столе. Она была права: это было примерно то же самое изображение, что и на постере с Омар: моя фотография в сидячем положении, неуклюже наложенная на изображение горящих башен. И внизу подпись: «9/11. Горжусь».
Я не мог скрыть изумления.
– И сколько же их появилось в кампусе?
– Точно мы не знаем, но ребята из мусульманского союза студентов нашли примерно дюжину и все их сняли. Теперь они все перешли на твою сторону.
– Господи Иисусе!
– Я сегодня утром говорила с деканом. Нам приставили охрану на сегодня и на завтра утром для нашего семинара.
– Сомневаюсь, что это необходимо.
– Может быть, и нет, но я не хочу рисковать.
В тот же день я присутствовал на семинаре Мэри для старшекурсников, а за дверью аудитории стояли на посту два сотрудника охраны. В аудитории с десяток студентов Мэри вели дискуссию о заданном на неделю чтении: «Демократические перспективы» Уитмена. Все начинали с портрета нации, нарисованного поэтом сто пятьдесят лет назад: страна бесконечной энергии, предприимчивости и широты как природной, так и человеческой, но схваченная петлей материализма, из которой, кажется, ей не вырваться. Уитмен тогда беспокоился, что поглощенность Америки процессом зарабатывания денег приведет к провалу ее исторической миссии. Насчет предлагаемых им средств такого согласия среди студентов не было. Большинство считало Уитмена наивным в той вере, что будущие американские поэты и писатели могут вдохновить нацию идеями поблагороднее денег, чем-то более высоким, что поощрит нас всех применить наши материальные излишки для более достойных целей. Некоторые студенты не считали это панацеей: для них жребий был определен, расчетливый индивидуализм – это наш национальный характер, мы никогда его не преодолеем. Для других необходимую «большую идею» представлял собой грозящий климатический кризис. В системе произойдут перемены, потому что не могут не произойти. И только Мэри продолжала считать, что роль искусства останется существенной. Мне семинар показался интересным и наталкивающим на мысли, и когда он закончился, я сказал Мэри, что не увидел в этих студентах того, что ее беспокоило. На ее губах появилась неловкая улыбка:
– Мне не хочется преувеличивать собственные заслуги. Но с ними я занималась почти два семестра, пока не начался этот семинар. У нас было время потренироваться думать.
В этот вечер за ужином в местном заведении с пастой Мэри спросила меня об отце. Она знала, что он уехал, я ей об этом писал. Я ей рассказал, что в данный момент он занимается своим здоровьем, которое того требует, и поэтому его приезд повидаться со мной вряд ли возможен.
– Но ведь ты можешь съездить к нему сам?
– Мне не дадут визы.
– Кто не даст?
– Пакистанское консульство. Я в прошлом году был в Израиле. Штампа в паспорте не осталось, но как-то они об этом узнали. Так что никаких виз. «Значит, евреев любишь?» – спросили меня там.
– И что ты ответил?
– То, что всегда отвечаю: Мухаммед их любил, почему мне нельзя?
Мэри засмеялась, я продолжил:
– Как ни хочется мне повидаться с отцом, наверное, это к лучшему. Я встречался с женщиной, у которой есть дядя в верхах пакистанских секретных служб. Он ей сказал, что мне приезжать не следует. Там есть на меня дело, и кто-то решил, что моя работа нарушает законы страны о кощунстве. То есть мне там могут устроить очень трудную жизнь, если захотят.
– Изгнание – вещь тяжелая.
– Изгнание?
– В том или ином виде. Я права?
Я не сразу понял, что она имеет в виду. И поднял стакан.
– За изгнание! – сказал я, улыбнувшись.
– За изгнание, – поддержала она.
И мы выпили.
В ту ночь я не мог заснуть и далеко за полночь оказался за компьютером, просматривая «Форчан». Найти новое видео, опубликованное стажером-порнографом, было несложно. Оно называлось «Длинный Том», участвовал тот же хорошо оснащенный выходец из Южной Азии, но голая белая женщина была другая. Она делала ему минет в помещении, похожем на вестибюль музея, перед статуей Томаса Джефферсона. Далее в разных ракурсах показывался оральный секс в музее с изображениями Конституции, и все это под ритм марша, исполняемого флейтой с барабаном, – музыкальный фон для видео. Трудно было сказать, насколько иронично все это задумывалось, отчего, быть может, трудно было не засмеяться. Не одному мне это показалось забавным: под постом было порядка двадцати пяти тысяч ответов.
Сомневаюсь, что хотя бы двадцать пять человек пришли в аудиторию на следующее утро слушать нашу беседу с Мэри. Присутствовали большинство студентов с ее семинара, полдюжины из мусульманского союза студентов и группа стареющих героинь сериала Townies, которые, как мне сказали, появляются на любых подобных событиях в кампусе. Все те же два охранника у дверей проверяли у всех пиджаки и сумки, потом стояли в задних рядах, таращась в смартфоны, пока мы с Мэри час вели беседу – в основном о капитализме, о коллапсе нашей внутренней политики и о том, какую роль может сыграть художник в переформировании мира и может ли вообще? Я как всегда был по этому вопросу пессимистичен. В Америке всегда заметны были глубоко въевшиеся штаммы антиинтеллектуализма, жизнь никогда тут не была легка ни для художников, ни для мыслителей любых убеждений. Я цитировал Эмерсона, который жаловался в тридцатых годах девятнадцатого века, что в этой стране невозможно сесть и задуматься, чтобы тебя кто-нибудь не спросил, не болит ли у тебя голова.
В ответ послышались смешки. Мэри этот пассаж знала – именно она мне показала его на четверть века раньше. Она считала, что трудности есть, но верила, что есть и причины надеяться. В конце концов, вот они мы, и все еще Эмерсона цитируем. И она перешла к красноречивой защите воображения и его использования, которое вдохновило более чем нескольких из нас в этом аудитории.
Когда начались ответы на вопросы, в задних рядах поднялся пожилой человек и объяснил, что он сюда явился, послушав кое-что обо мне по радио. Он ожидал услышать нечто такое, что, как он надеялся, поможет ему лучше разобраться в кажущихся нескончаемыми проблемах мусульманского мира. Но вот он пришел сюда, и все, что услышал – это кучу критики в адрес Америки.
– Ну вот если вам тут не нравится, – сказал он, – то я реально не понимаю, отчего вы просто не уедете…
Тут студенты на первом ряду вдруг стали его освистывать, я их остановил.