Элегии родины, стр. 52
– Тут сыграй на опережение, – предложил он. – Найди способ дать им знать, что ты не против них.
– Против них?
– Ну, да. Не против того, за что они стоят.
– То есть…
– Ага. Израиль и все такое прочее.
– Майк…
– Бро, не щетинься. Я просто тебе говорю как есть.
– Я не против того, за что они стоят. Мои любимые писатели все евреи. Я учился по Филиппу Роту и Артуру Миллеру лет с тринадцати.
– И отлично, – сказал он, растянув губы в полуулыбке. – Ну вот и сделай так, чтобы они об этом узнали. И будет у тебя все хорошо.
Это было совершенно типично для Майка Джейкобса – едкая и благожелательная прямота, заряженный расовый взгляд, подаваемый без обсуждений или оправданий. Своим, как он сам иногда это называл, «жизнерадостным пессимизмом» он был обязан своему отцу Джерри, тоже юристу, огромная тень которого витала над всей жизнью Майка. Джерри Джейкобс бросил карьеру в Вашингтоне и увез семью обратно в Опелику, штат Алабама, где поколения Джейкобсов жили больше века. Это был примечательный выбор, если учесть, какой был старт: прямо на выходе из школы права Джерри получил место клерка у Споттсвуда Робинсона в Апелляционном суде США округа Колумбия – наивысшего апелляционного суда в стране. Спокойный и мягкий «Споттс» Робинсон был тогда легендой – первый юрист, выступавший по делу «Браун против школьного совета», после – первый черный судья, назначенный в Апелляционный суд по округу Колумбия. Быть в те времена (восьмидесятые годы) клерком у Робинсона – это было невероятное, не имеющее себе равных начало карьеры для молодого черного юриста вроде отца Майка. Но профессиональные перспективы, как бы они ни были заманчивы, не смогли, в конце концов, заставить Джерри закрыть глаза на то, что формировалось тогда в округе Колумбия, на возникновение новой идеологической схемы, которая, как он предвидел, повредит черным американцам сильнее, чем кто бы то ни было осознавал. Так что Джерри отступил из столицы страны в Опелику, где вступил в местную юридическую фирму, работал в городском совете и был, в конце концов, избран в палату представителей штата Алабама. С Джерри я виделся лишь однажды, когда он и мать Майка посещали Нью-Йорк в конце девяностых. Жилистый лысеющий мужчина с высоким голосом и картинными усами. Сразу становилось ясно, как многим обязан Майк этому человеку – активная жизнерадостность, веселые физические ритмы. И даже едва заметные следы глубокой усталости от мира, которые я угадывал в рассеянных паузах и полуулыбках Майка. Через многие годы Майк мимоходом заметил, что любимым актером его отца был Джимми Стюарт, а любимым фильмом – «Эта замечательная жизнь», и мне показалось, что я обнаружил, наконец, источник этого напряженного, высокооктанового обаяния, врожденного у отца и сына, этой своеобразной, намеренно мальчишеской манеры, лишь частично маскирующей идущую в глубине души борьбу с разочарованием. Этот сплав эмоций знаком каждому, кто знает героев Стюарта, всех этих персонажей, чья проигранная битва с темными истинами Америки оставила им то или иное духовное увечье.
Жизнерадостный пессимизм или усталый идеализм – выберите сами.
Трудно теперь, с расстояния более чем в два года – это я пишу летом 2018-го – вспомнить, насколько невероятным на самом деле ощущалось возвышение Трампа в тот момент, когда оно происходило. Перед тем, как он обеспечил свое выдвижение, в июле 2016-го, и даже в начале марта того же года, несуразность Трампа, его грубейшее пренебрежение любыми из принятых правил взаимодействия, его невежество во всех вопросах, его намеренная грубость и вульгарность, постоянный поток его презрительных оскорблений – все это, казалось, плохо говорило о его реальных конечных шансах.
Много раз повторяли банальность, что Трамп из-за своей вспыльчивости был неизбежным ходячим промахом. Но к апрелю стало ясно, что все промахи Трампа только раздувают ряды его сторонников. В последующие недели во время праймериз Трамп сокрушал своих противников сперва в Нью-Йорке, потом в Пенсильвании, в каковой момент его путь к всеобщим выборам – и его катастрофическому проигрышу Хиллари Клинтон – казался практически гарантированным.
Майк был в Нью-Йорке по делам в начале мая 2016-го, через неделю после итогов в Пенсильвании. Мы встретились, чтобы выпить, в «Ред рустере» в Гарлеме – популярное место с лучшей кухней черных американцев на Ленокс-Авеню, владелец и управляющий Маркус Сэмюэльссон – шведский повар эфиопского разлива. Накануне здесь ужинал Билл Клинтон – ужин устраивала компания менеджеров хедж-фондов, и персонал ресторана все еще был под впечатлением от этого визита. Клинтон заходил на кухню пообщаться с уборщиками посуды и поварами, – похвастался нам бармен, наливая мартини. Он восхищался политическим искусством этого человека и сетовал на полную необаятельность Хиллари. Когда бармен отошел и уже не мог нас слышать, Майк объявил мне, что следующим нашим президентом будет Трамп.
Я рассмеялся:
– Ты шутишь, да?
– Даже не думал.
– Ты правда думаешь, что он победит?
– Думаю.
– Почему?
Он задумался на минутку: для него это явно была не просто непринужденная болтовня.
– Давай сядем за стол, – предложил он, – Я есть хочу. А разговор этот не быстрый.
Мне стыдно признаться, как мало я знал о Роберте Борке до того вечера в «Ред рустере». В то время, когда отец Майка работал клерком у Споттса Робинсона, Борк был одним из судей, что уже сидели в суде округа Колумбия. Это было за три года до того, как Рейган номинировал его в Верховный суд в восемьдесят седьмом, в год печально знаменитых сенатских слушаний, во время которых кандидатура судьи была отвергнута; слушаний столь враждебно-злобных, что в популярном дискурсе имя Борка стало синонимом любой срежиссированной политической атаки на чью-либо карьеру или номинацию. Я смутно помню поднявшийся тогда шум, но не могу вспомнить, чтобы хоть как-то понимал, про что это все. (Мне тогда было пятнадцать). Позже, в колледже, меня учили, что в Америке Борка женщинам пришлось бы делать подпольные аборты, черные сидели бы за сегрегированными обеденными столами, безбашенная полиция могла бы выбивать двери граждан в ночных налетах, детям в школах нельзя было бы преподавать теорию эволюции, писатели и художники подвергались бы цензуре по малейшему капризу правительства, а двери федеральных судов были бы закрыты для миллионов граждан.
Эта цитата – из атаки Теда Кеннеди на Борка во время слушаний восемьдесят седьмого года, характеристика, которая вылепила образ Борка для целого поколения, характеристика консервативной идеологии, вынюхивавшей декаданс в музыке Диксиленда и детективных романах, чье представление о здоровом обществе похоже было на горячечный бред реакционера, и чье поражение на этих слушаниях рассматривалось как признак решительной победы прогрессивных идей Америки.
И все это было неудачным и уводящим в сторону упрощением.
Реальное влияние Борка на американскую жизнь имело бы мало общего с его реакционными культурными и политическими взглядами. Борк и его идеи фундаментально переформировали бы нашу страну так, как это сделал бы сторонник антимонопольной идеологии, считающий, что единственным существенным ограничением на мощь корпорации должна быть угроза конкуренции со стороны других корпораций, и что выгода потребителя должна быть единственной мерой, определяющей, есть ли у правительства причина для вмешательства. Его концепция, что коллективная польза определяется единственно выгодой потребителя, оказалась бы необходимой смазкой во всемирно-историческом переходе к той форме капитализма свободного рынка, что поглотила планету. Назвать его консерватором – значит упустить из виду этот момент. В его антимонопольных взглядах не было ничего консервативного, – по крайней мере в любом традиционном смысле слова «консервативный». Борк, наряду с такими экономистами, как Ф. А. Хайек, Милтон Фридман и Джеймс Бьюкенен – фигуры, чьи работы я никогда не изучал и даже не читал до того вечера в Гарлеме – стояли не за консервацию традиционных структур, а за освобождение от них, они хотели убрать все реальные сдержки частного предпринимательства, и они верили, вопреки не только здравому смыслу, но и теореме Геделя, что на Рынок можно положиться в том смысле, что он сам отрегулирует свои аберрации и идиосинкразии. Иными словами, как бы сильно Борк и ему подобные ни нападали на личные свободы в сфере общественного, они определенно были слегка «ку-ку» насчет самых отвязных, ничем не стесненных форм индивидуализма в сфере частного. Я действительно пришел к мысли, что главный политический парадокс нашего времени состоит в том, что так называемые консерваторы прошлого полустолетия не стремились сохранить почти ничего из того, что унаследовали их сообщества, а напротив – старались эти сообщества переделать, причем с энтузиазмом, достойным презираемых ими левых революционеров.