Элегии родины, стр. 53

За курятиной «Хот хани ярдберд» и говядиной «Обама шорт риб» Майк объяснил мне, что конкретно понял его отец об Америке за время работы клерком в апелляционном суде в такой близости от Борка в зените рейгановских лет. Даже тогда, в середине восьмидесятых, политическая культура столицы все еще подразумевала джентльменское взаимодействие: споры сторон перед присяжными или Сенатом откладывались в сторону, когда наступало время мартини и устриц в «Оксидентале» или «Олд эббит гриль». Во время одной из таких встреч в Джорджтауне Борк оказался рядом с молодым черным юристом, которого видел в команде судьи Робинсона. За ланчем они вели оживленный разговор. Майк сказал, что его отец в тот вечер увидел в Борке человека гораздо более контактного, чем ожидал, зная высокомерную манеру этого человека в суде. На Борка тоже произвел впечатление молодой клерк, и в тот вечер между ними установилась дружеская близость, которая, продолжая крепнуть в следующие недели и месяцы, заставила босса Джерри, Споттса Робинсона, почувствовать себя более чем слегка неуютно.

Споттс и Борк были в жутких контрах еще с тех пор, как у них разошлись мнения по делу «Дронненберг против Зеха». Весной 1981 года Джеймс Дронненберг, двадцатисемилетний унтер-офицер флота, был пойман на участии в «гомосексуальных половых актах» в казармах флота и почетно демобилизован. Он подал иск, утверждая, что увольнение нарушило его конституционные права. Дело своим путем дошло до апелляционного суда, где Борк проголосовал вместе с большинством поддержать решение флотского командования наказать молодого гея. Робинсон написал сердитое особое мнение, которое спровоцировало пренебрежительную личную отповедь в решении большинства, написанном Борком. Отношения между этими двумя судьями никогда не были особо теплыми, но после «Дронненберга» они вообще едва ли не перестали разговаривать. Раздраженный интересом Борка к своему клерку, Споттс посоветовал Джерри быть поосторожнее: начальственное поведение Борка по отношению к черным апеллянтам и солиситорам было явным признаком расизма, а значит, в отношении к Джерри у него имелся какой-то скрытый мотив.

Тем временем Борк представил Джерри кое-кому в Белом Доме, а пара последовавших обедов привела к короткой аудиенции у самого Гиппера [31]. Хотя об этом никогда не говорили явно, Джерри сообразил, что в том, что касается дерегуляционных инициатив, администрация нуждается в поддержке черных. В частности, черные бизнесы по всей стране начали организовываться против рейгановской антимонопольной политики. Это была эпоха легких денег, слияния и поглощения бушевали вовсю. Все увеличивающиеся компании заглатывали доли рынка, вышвыривая малые бизнесы за дверь, обещая снижение цен ради компенсации хаоса, ворвавшегося на все главные улицы американских городов. В любой более ранний период истории страны федеральное правительство никогда бы не допустило осуществления столь неприкрытого корпоративного грабежа: в конце шестидесятых даже потенциальные восемь процентов доли рынка стали для судов причиной блокировать слияние двух сетей продуктовых магазинов в Лос-Анджелесе. Судьи открыто встали на сторону тех, кому предстояло потерять работу или бизнес – даже пусть слияние сетей могло привести к снижению цен для потребителя. Борк покончил с таким образом мыслей. В 1978 году он опубликовал «Антимонопольный парадокс» – книгу, полностью перевернувшую наше видение корпоративной конкуренции и выгоды потребителя, книгу, ставшую самой цитируемой по этой теме в американской истории. В годы до попадания в суд округа Колумбия, когда он преподавал в школе права Йельского университета и работал в департаменте юстиции при Никсоне, Борк обучал и продвигал поколение последователей, которые формировали общественное мнение Америки с судейской скамьи, в национальной экономической прессе и в советах корпораций. Постепенно выгода потребителя стала доминирующим показателем общего блага, и эта выгода полностью определялась низшей из возможных ценой. Размер компании более не означал потенциального злоупотребления властью, а только возможность, потому что чем ты больше, чем больше у тебя власти над поставщиками и работниками, тем шире твои возможности безнаказанно срезать стоимость, а это означает сбережение денег потребителя. Консолидация началась с продуктовых магазинов [32] и других розничных заведений, а после распространилась на банки и страховые компании, железные дороги, грузовые перевозки и авиалинии. (Конечно, через пару десятков лет этот процесс достиг кульминации в росте компаний до почти богоподобных масштабов, торговцев людским вниманием и данными, чьи цифровые технологии и алгоритмы стали руководить самой нашей познавательной деятельностью).

Шкала сотрясений, доля рынка, уклонение от ответственности перед общественностью и работниками – все это стало возможным – нет, желательным – из-за так называемой «выгоды потребителя». Но если послушать, как об этом рассказывает Майк, то в середине восьмидесятых черные интеллектуалы и бизнесмены уже задумывались, может ли страна процветать только путем покупок. Это все, что мы представляем собой как американцы? Просто потребители? Наверняка же мы еще и работники, и владельцы, и, может быть, даже граждане. Разве нет необходимости защищать и эти аспекты нашего социального бытия? Может быть, благополучие нации состоит из чего-то большего, чем экономия денег возле кассы?

Тогда в восьмидесятые, говорил Майк, реальное значение новых законов невозможно было игнорировать. Принадлежащие черным банки и страховые компании стали выкупаться холдинговыми компаниями, принадлежащими белым, и поворачиваться спиной к новым черным клиентам. Эти растущие конгломераты принадлежали не местным жителям, местных интересов не имели и совершенно не намеревались обращать внимание на потребности людей, среди которых они не жили, которых не понимали и которых, откровенно говоря, недолюбливали. И привязанный ко всему этому не слишком завуалированный коммерческий расизм такие люди, как судья Споттсвуд Робинсон, забыть не могли: их битвы за гражданские права были обязаны бизнесам, принадлежащим черным, больше, чем многие вообще могут понять. В битве за полноправие ключевую роль играет экономическая независимость: деньги, необходимые для поддержки борьбы, должны откуда-то браться. Черные владельцы продуктовых магазинов финансировали бойкоты автобусов, черные владельцы аптек финансировали «входы в воду» на сегрегированных пляжах, черные владельцы похоронных бюро изымали свои деньги из белых банков, пока с питьевых фонтанчиков и туалетов не исчезли надписи «только для белых».

Из серии деловых встреч, которые случались у молодого Джерри Джейкобса с сотрудниками различных федеральных ведомств и лоббирующих фирм, ему становилось все яснее, зачем он им нужен. Со шрамами поражений, оставшихся с эпохи борьбы за гражданские права, рейгановские республиканцы убедились в преобразующей силе организованного черного протеста и не хотели рисковать. Их тревожила критика, уже циркулирующая среди черной общественности, уже показавшая лживость всех этих разговоров насчет эффективности и блага для потребителя, критика, высказанная еще до Великой Депрессии не кем иным, как У. Э. Б. Дюбуа:

«Предложить конкретному цветному открыть продуктовый или галантерейный магазин или продавать мясо, обувь, кондитерские изделия, книги, сигары, одежду или фрукты в условиях конкуренции с сетевым магазином – это значит предложить ему совершить медленное, но почти неизбежное экономическое самоубийство».

Вербовка черных юристов на службу делу дерегуляции стала высшим приоритетом, и Борк, согласно рассказу Майка, определил его отца как идеального кандидата на эту роль. В восемьдесят шестом Джерри Джейкобсу предложили работу в федеральной торговой комиссии, но к тому времени он флиртовал с рейганистами уже больше года и прекрасно понимал, чего они хотят. В понимании Джерри у них не было иллюзий о будущем; они предвидели вздымающийся прилив расового разнообразия с его экономическими и политическими последствиями и обдумывали свой ответ – утверждение прав собственности белых, концентрация влияния в руках корпораций, гарантирующая, что у власти останутся белые.