Элегии родины, стр. 51

И настал день, когда я как-то, устав добиваться прогресса в своей работе за письменным столом, щелкнул ее имя, чтобы открыть ее профиль. На экран выскочил лишь маленький квадратик фотографии и рядом – небольшая кнопка, по которой я мог щелкнуть, чтобы предложить добавиться в друзья. Прошли месяцы, но в конце концов у нее все-таки дошли руки, чтобы вычеркнуть меня из списка.

VII. О Поттерсвиле

Майка Джейкобса – голливудского агента с некоторой известностью, – я знаю уже почти пятнадцать лет, и его политические взгляды вечно ставят меня в тупик. Майк черный, но он не голосовал за Обаму ни восьмом году, ни в двенадцатом. Как он сам сформулировал, он всегда видел в кандидате (впоследствии президенте) Обаме цветного, чья личность расколота уступками белому большинству – к которому, конечно, принадлежала мать Обамы, – уступками, которые, как считал Майк, повредили его способности осознавать, кто он такой – чернокожий человек в Америке. Когда Обама выиграл первые выборы, Майк предсказывал, что президентом он будет неэффективным и, что важнее – по крайней мере для Майка, – страшным заступником черных в этой стране [30]. (В первые шесть лет президентства Обамы прогноз Майка сложно было бы оспорить). В восьмом году Майк голосовал бы за Мак-Кейна, если бы не пристегнутая к нему Сара Пэйлин; он тогда оставил свой бюллетень пустым. В двенадцатом он голосовал за Ромни. Я не мог найти разумного объяснения, как Майк сочетает свою приверженность политике республиканцев с тем рвением, с которым защищает черное население страны, хотя сам он это объясняет с помощью некоторых вариаций обычных республиканских разговоров о налогах, самостоятельности и необходимости научиться самому за себя постоять.

Я к этому позже еще вернусь.

Майк вырос в Алабаме среди бедняков. (Его отец был адвокатом, и хотя его семья богатой не была до позднего отрочества Майка, так бедна, как соседские, она тоже не была). В детстве Майк собственными глазами видел замкнутый круг зависимости и бессильной злобы, порождаемый халявой. Самой серьезной трудностью, с которой сталкиваются черные американцы, считает Майк, это то, что само устройство этой страны предназначено не давать им подняться. Чтобы это изменить, черные американцы не просто должны признать этот факт – большинство о нем знают, – они должны также изменить способ мышления о самих себе и своей жизни в свете всего этого. Сейчас я буду его цитировать, потому что слишком много окажется поставлено на карту, если мой пересказ будет неверен:

«Ненавижу это наше свойство – всегда ждать, чтобы кто-нибудь нас спас, все исправил, дал нам какую-то свободу, потому что мы этого заслуживаем. Конечно, мы через многое прошли, и это действительно трудно – быть “нами”. Этого я не отрицаю. Но они не станут менять эту страну ради нас. Мы должны сделать это сами».

Это он мне говорил за тостом с яйцом пашот и авокадо в отеле «Стандарт» в центре Лос-Анджелеса. Я приехал в Голливуд на «деловые встречи» через несколько месяцев после получения «Пулитцера» в тринадцатом году. Студии тогда завалили меня предложениями написать какой-нибудь вариант одной и той же истории, в которой «хороший» мусульманин сотрудничает с правоохранительными органами (или в них работает) и раскрывает и выкорчевывает мусульманина «плохого», и каждую подавали мне как очередную необходимую коррективу к поп-культуре. У некоторых этих проектов уже были сценарии, и шли поиски писателя, чтобы придать им «подлинного лоска», другим нужен был писатель, чтобы одеть плотью эти кости из пластика. Майка я знал с тех пор, когда он был моим соседом в Нью-Йорке, молодой юрист-налоговик в фирме, которая занималась также вопросами права в индустрии развлечений. Он почти сразу понял, что хочет быть агентом, и не прошло много времени, как он им стал. Мы все эти годы поддерживали контакт, так что я пришел просить у него совета: мне не хотелось писать никаких этих дурацких историй, которые мне предлагали, но не было ли способа направить это внезапное внимание в более продуктивное русло?

Майк появился у ресторана с опозданием на несколько минут в сверкающем коричневом «мазератти», сверкнул на солнце свежевыбритой головой, вылезая с водительского сиденья. Я сидел в кабинке у окна с хорошим видом на парковку, и видел, как он вложил чаевые в ладонь молодого черного парковщика и двинулся дальше, а я заметил удивление парковщика от, видимо, щедрых чаевых.

Майк вошел в зал, весело приветствовав женщин, стоящих на посту хостесс; о его жизнерадостном появлении объявил веселый перестук кожаных подошв дорогих туфель. Мы обнялись, он сел, вытащил изо рта жвачку и заткнул ее в салфетку. Предупредил, что времени у него мало. Один из самых важных его клиентов, бывший звездный ребенок, наконец прорвавшийся на взрослый небосклон, узнал, что его партнерше по ключевой сцене выдали пистолет побольше, и просто ушел из фильма. Оный клиент ходил в самоволке уже три дня, и Майк только сегодня узнал об обстоятельствах: роскошные апартаменты на Голливудских холмах, набитые шлюхами, коксом и «виагрой» в количествах больших, чем можно употребить. Через пару часов Майк должен его забрать, чтобы вернуть на съемки.

Я не стану вдаваться в подробности нашей встречи в то утро, потому что это не та история, которую я хочу рассказать, – а рассказать я хочу не историю Майка и не свою: рассказ будет об определенном и редко упоминаемом сдвиге в экономической политике нашей страны, о котором я не догадывался, пока Майк не объяснил мне его где-то через три года после этого завтрака в Лос-Анджелесе, весной 2016-го, когда Дональд Трамп мотался по стране, сея хаос в первых рядах республиканцев, и когда Майк верно предсказал, что он и будет нашим следующим президентом. Но перед тем, как я к этому перейду, осталось еще кое-что прояснить:

В то утро тринадцатого года он мне рассказал кое-что о Голливуде, что помогло мне как-то разобраться в этом городе и в его продуктах: киноиндустрия была основана нью-йоркскими семьями из Швейного квартала и все еще несет на себе отпечаток модного бизнеса: внимание к внешности, а не сути, страх не среагировать на последние веяния, подхалимаж, апатия и социальное отчаяние, а главное – постоянные перевороты. Карьеры тут как ткани последней моды, покупаемые штуками или ярдами, – к ним прикладывают шаблоны нарративов, кроят и выбрасывают, как только публике они надоедят. Новизна, эфемерность, одноразовость, массовость производства – для этого города врожденные и постоянные ценности, и совет Майка в это утро состоял в том, чтобы я посмотрел на интерес студии ко мне через призму этого знания: все, что интересует сейчас Голливуд, – это моя принадлежность к исламу, что бы кто бы у них там ни говорил. Я – модный принт на грубой ткани, которая разлетится как горячие пирожки, если только кто-нибудь сообразит, как придать этой ткани такую форму, чтобы народ хотя бы примерил.

– Если ты дашь им, что они хотят, – посоветовал Майк, – то станешь «тем самым человеком». Они все его ищут. Но если ты не хочешь играть в эту игру – а я так понимаю, что не хочешь, – то ты, наверняка, зря теряешь время.

И еще одно он мне сказал в то утро: город этот еврейский. Даже неевреи тут приспособили себя к обычаям бизнеса, который основали евреи и где евреи до сих пор поумнее и поопытнее всех прочих. И это, сказал он, то, что ему по-настоящему в Голливуде нравится.

– Тут не то что с ВАСПами. Здесь ты знаешь, какие у тебя с кем отношения.

Но он же и предупредил, что меня, как мусульманина, могут счесть врагом.