Элегии родины, стр. 47

Финал случился по телефону.

Она рассказала Блейку обо мне, что произвело эффект (как я потом понял – тот, на который она все время надеялась): он тоже сознался в своих изменах, и после примирения со слезами они оба решили прекратить романы на стороне и сосредоточиться на своих отношениях. Она желала мне всего самого лучшего, я чудесный человек и заслуживаю куда большего, чем она может мне дать. Тон был такой, будто она писала все эти слова искренне – или, по крайней мере, хотела писать искренне, – но под этой терпеливой сахариновой интонацией читалось бесстрастие, с которым мне было трудно смириться. Как будто я был просто незавершенным делом, которое надо было закончить, мелочью жизни, которую следовало привести в порядок.

Всего лишь через месяц после нашего разрыва я проснулся в кровати своего детства (той самой, в которой впервые мастурбировал в двенадцать лет и с ужасом видел, как из моего конца извергается молочная жидкость, совершенно неожиданно, и я в убеждении, что безвозвратно выплеснул из себя что-то очень важное, содрал наволочку и попытался собрать эту липкую штуку как можно полнее – на случай, если понадобится для доктора). Теперь я проснулся и встал, и по дороге в туалет вспомнил, что во сне у меня горели руки. Возле раковины я повернул краны и почувствовал неровное, сухое утолщение вдоль пальцев. Повернув к себе ладони, я увидел идущий поперек их пунктир медных пятен. И тут же понял, на что смотрю. В колледже я писал работу об одержимости Шекспира в поздние годы жизни сифилисом ((«limekilns i’ the palm [29]»)) и целый день провел в медицинской библиотеке кампуса, завороженный цветными гравюрами, страницу за страницей показывающими вариации тускло-красной сыпи на ладонях, обычной при этой болезни.

Внизу в кухне отец стоял, согнувшись над кастрюлькой, помешивая смесь чайных листьев, стручков кардамона и снятого молока, которая после отцеживания была его обычным утренним отваром.

– Привет, па.

– Хочешь чаю? – спросил он.

Голос прозвучал устало. Он уже несколько недель спал рядом с ней на кушетке, вставая каждые несколько часов, чтобы скормить ей таблетки или кашу. Под глазами у него были круги – глубокие и темные.

– Нет, спасибо. Как она?

– Все так же. Пора следующую дозу давать.

– Можно мне с тобой поговорить?

– Вроде как мы уже говорим?

– Нет, я… я хотел бы поговорить с тобой в гараже.

– Поговорить в гараже?

– Да. – Я обошел кладовку, направляясь в прихожую, и обернулся. – Можно? Очень прошу.

Он посмотрел на меня, потом покачал головой и выключил плиту. Когда он подошел сзади, я протянул руку к двери, но остановился. Мне было непонятно, можно ли мне касаться ручки.

– В чем дело? – спросил он.

– Ты не мог бы… открыть дверь?

– Да ты же перед ней стоишь…

– Пожалуйста, не мог бы ты открыть дверь? Я через секунду все объясню.

Я подвинулся, освобождая ему место. С раздраженным видом он протянул руку и распахнул дверь.

Машин в гараже не было – от маминого автомобиля отец избавился какое-то время назад, а свой оставлял на дорожке перед домом. По краям измазанного смазкой стеллажа лежали штабеля домашнего мусора, груз не выброшенных до конца вещей: первый телевизор (маленький, черно-белый), купленный родителями по приезде в страну, старая микроволновка без дверцы – внутренние стенки с многолетним слоем брызг от карри, разобранный стол и старые вентиляторы, чемоданы, набитые сари, шалями и шальварами, которые мать покупала в Пакистане, а дома уже не надевала, второй «Эппл», на котором я написал свой первый рассказ, и принтер, в который заправлял перфорированную бумагу, чтобы его напечатать, трехколесный велосипед моего умершего брата, его разбитый аквариум, квартет порванных велосипедных колес, снятых с многих десяти- и двенадцатискоростных семейных велосипедов, огромная эмблема «Тексако» пятидесятых годов, сохраненная с заправки в Барабу, когда-то принадлежащей отцу, садовые инструменты, ящики для инструментов, ржавеющая дисковая пила, которой много лет никто не пользовался, консоль видеоигр «Атари» и два пластиковых пакета с картриджами, контейнеры на контейнерах просроченных охлаждающих жидкостей, моторного масла, холодных чаев «Снэппл» и «Листерин», которые родители массово скупали во время своего краткого членства в «Сэмз клаб» в конце девяностых – потом они отказались от членства после размолвки с продавцом в магазине, груды рыболовного снаряжения – удилища, сети, катушки (в среднем возрасте у отца была одержимость свежепойманной рыбкой, хорошо зажаренной по-лахорски, которой мать радовалась, вероятно, даже больше, чем отец); и повсюду под этими и среди этих археологических следов жизни семьи были свернутые персидские ковры, обернутые в пленку с нафталиновыми шариками – реликты странного пристрастия отца покупать и контрабандой привозить их в страну, и так и не находить им применения. Я толкнул выключатель локтем и вывел отца в зловещий круг света от единственной желтой лампочки. Показал свои ладони.

– Гм, – только и сказал он, взяв меня за запястья и осторожно поворачивая мои руки, чтобы рассмотреть ладони.

– Похоже на сифилис?

– Сифилис? – удивленно спросил он. – Ты спишь с проститутками?

– Ну, нет, вообще-то…

– Так почему ты думаешь, что это сифилис?

– Потому что так это выглядит. В смысле, разве нет?

– Откуда ты знаешь, как он выглядит?

– Я не знаю, па. Я писал об этом статью в колледже. Я только хочу сказать…

– Статью? О сифилисе?

– И о Шекспире.

– У него был сифилис?

– Некоторые думают, что да.

– Это правда?

Никогда не видел, чтобы хоть что-то, что я когда-либо говорил о Шекспире, его так заинтересовало.

– Ну, я только говорю – это разве не похоже на сифилитическую сыпь?

– Возможно. Ни одного случая не видел после медицинской школы. И единственный раз, когда я видел подобные вещи, был случай бактериального эндокардита.

– Это что такое?

– Инфекция в сердце.

– И какие у нее симптомы?

– Слабость, лихорадка…

– У меня такого нет.

– Можешь мне поверить, если бы было, ты бы знал об этом куда раньше подобной сыпи. И обычно они выглядят меньше, – сказал он, снова рассматривая мои ладони. – Иногда токсический шок, осложнения в виде артрита…

– Вряд ли артрит, у меня суставы в порядке.

– Об этом ты тоже пьесу написал?

– Пьесу? Нет, я же говорил – статью. Это вроде отчета…

Он пожал плечами, показывая явное безразличие к моему разъяснению:

– Твое мнение о том, что в порядке и что не в порядке, значения не имеет. Тебе надо ехать в больницу.

– Можно мне взять машину?

Он пожал плечами:

– Я бы тебя отвез, но кто-то должен с ней остаться.

– Да нет, конечно. Все нормально, я нормально себя чувствую. Сам доберусь.

– Я тебе принесу ключ… – Он остановился по дороге к двери: – Только все протри как следует, окей? Рулевое колесо, все вообще, до чего дотронешься… а знаешь что? Вон на той полке с садовыми инструментами, – он показал на провисшую фанерную полку на дальней стене, – возьми там перчатки. Так будет лучше.

– Ты хочешь, чтобы я надел садовые перчатки? – спросил я, но он уже исчез за дверью.

Перчатки, о которых он говорил, я вытащил из-под груды садовых лопаток. Мысль натягивать покрытые грязью садовые перчатки поверх поражений кожи не показалась мне особенно гигиеничной, но когда отец вернулся с ключом от машины, он меня заверил – пренебрежительным индо-пакистанским мотанием головы из стороны в сторону, – что о случайном контакте с высушенными годами остатками земли можно не волноваться.

– Ты только их надень, знаешь, на случай, если ты прав. Чтобы ты, сам понимаешь, не развез это по всей машине.

В местном приемном отделении было пусто, и меня приняли сразу же. Это была маленькая больница на лесистом холме, одна из первых, забравшихся так далеко к западу от города, где люди с образованием не селились среди фермеров до начала семидесятых. Дежурный врач приемного отделения была, как многие местные, в окружении которых я вырос, отдельной породой висконсинского парадокса: трепетная тевтонка. Увидев мои руки, она сразу – как и я – заподозрила сифилис и стала расспрашивать меня о моем сексуальном анамнезе. Да, было несколько партнерш в последние шесть месяцев, хотя в последние четыре только одна. Да, секс бывал и незащищенный. Когда она сдирала с себя нитриловые перчатки, ее острые черты лица расплылись вроде бы от осуждающей мысли. Она объяснила, что хотя еще не сталкивалась с активным случаем вторичного сифилиса в этом идиллическом пригороде, где живут мои родители, ей известно о необычном росте числа случаев этой болезни в стране, и значительная часть последнего выпуска «Анналов неотложной медицины» посвящен этой теме. Согласно последнему слову клинической мысли при подозрении на эту болезнь предлагается проведение лечения пенициллином – разумеется, кроме случаев аллергии на этот препарат, – еще даже до результатов анализа. Хорошая новость, сказала она, вдруг улыбнувшись, будто объявляя об аттракционе, который мне может понравиться на предстоящей ярмарке штата, в том, что если это действительно сифилис и только сифилис – к сожалению, ВИЧ часто ему сопутствует, но об этом мы очень скоро будем знать, поскольку тест-полоска даст ответ через пару минут, – тогда лечение будет простым, а прогноз – радужным.