Элегии родины, стр. 33

– И каков ваш вывод? – спросил он резко.

– Мой вывод, что мы на самом деле не так уж отличаемся. Мы делаем то, что делают они: выставляем себя лучше, чем мы есть. А вот что действительно не помогает, так это что мы в конечном счете используем их презрение как предлог не замечать собственных недостатков.

Он оперся на стойку, уставившись в полный стакан.

– И каковы они?

– Кто они?

– Наши недостатки?

– Риаз, бросьте.

– Ну хоть один. Просто для примера.

Народу в баре прибывало, и хотя не только мы говорили, повысив голос, заметны были именно мы: двое шумно спорящих темнокожих, – за такой ситуацией явно стоит приглядеть.

Риаз достал платок и вытер лицо. На миг у него сделался усталый вид – настолько, подумалось мне, на сколько на самом деле устал я.

– Ладно, – ответил я. – Вот один: когда мы перестанем твердить о Золотом Веке? О том, что мы сохранили Аристотеля, мы изобрели алгебру, мы заложили основы научного метода. О том, что мы…

Он меня перебил:

– А как? Дать им это забыть? Сделать вид, что этого не было? Так будет лучше?

– Да как хотите, только не делайте вид, будто это хоть что-то значит. Историю пишут победители, не мне вам это объяснять. И приписывают себе заслуги, которых у них нет. И что? Никогда не было иначе. И когда побеждали мы, мы делали то же самое. Теперь так делают они – пишут историю такой, какой они ее видят. И настоящая ошибка – ожидать, что кто бы то ни было поступит иначе.

– И что бы вы предложили нам делать?

– Для начала меньше мечтать о Золотом Веке и больше стараться понять, почему мы так отстали, – потому что именно это и есть проблема. Мы застряли в этом порочном круге отсталости и подчиненности – вот что заставляет нас чувствовать себя слабыми из поколения в поколение. От этого ощущения мы злимся…

– И чем то, что вы говорите, отличается от Бернарда Льюиса?

– Назвать имя Бернарда Льюиса – это не аргумент.

– Он много вреда миру принес своим этим «столкновением цивилизаций».

– Он назвал нас злыми и выставил в неприглядном виде. И что? Нам теперь говорить: «мы не злые»? Даже если злые на самом деле? А черным – жить-поживать, делая вид, что их не злит вся та фигня, что им каждый день приходится терпеть? Просто чтобы не выглядеть нехорошо в глазах белых? Они злятся, и у них есть для того чертовски весомые причины. У нас, может быть, тоже. Так что, быть может, если бы мы чуть больше времени потратили на попытки понять, что мы с собой несем, и меньше на жалобы насчет Бернарда Льюиса, – если бы мы так поступили, нам бы не пришлось иметь дело с тем культом смерти, который называет себя религией и сжирает нас заживо.

Теперь он пристально смотрел на меня с очень странным выражением лица. Безмолвный взгляд, поглощенный, нечеловеческий – так мог бы смотреть на тебя в ответ речной валун, если бы у него были глаза. А потом вдруг это выражение исчезло и сменилось детской улыбкой. Мы снова на одной стороне, подумал я, глядя, как он с явным удовольствием прикладывается к своему стакану. Видимо, отвергая ИГИЛ, я произнес шибболет, и Риаз теперь может быть уверен: я – не худшее из того, чего он боялся. Не интеллектуальный апологет мусульманского насилия.

Он просигналил бармену, чтобы тот принес счет.

– А я могу вам сказать, почему мы отстали, – сказал он почти жизнерадостным тоном.

Я подумал, не начала ли это выпивка действовать.

– Простите?

– Я сказал: могу вам сказать, почему мы отстали. Я на самом деле много об этом думал.

– Я, собственно, вел не к этому…

– Разве вы не сказали только что, что нам больше времени надо тратить на попытки понять, почему это случилось?

– Я имел в виду…

– Вы этого не говорили?

– Нет, говорил.

– Так и я говорю: могу вам сказать, почему.

Как раз в эту минуту бармен опустил счет в пустой стакан перед нами. Я полез за бумажником, Риаз меня остановил, положив на стойку черную карту «Амер».

– Спасибо, – сказал я, окончательно поняв, что теперь от продолжения разговора не отвертеться. – Так скажите мне. Почему мы отстали?

– Корпорация. Это просто и ясно.

– Корпорация?

– Римляне создали корпорацию. Она им позволила защитить активы от растаскивания после смерти владельца. Это означало, что у денег было время расти по-настоящему, опираясь на собственный центр тяжести. У нас ничего подобного не было – мусульманские законы наследования совершенно ясны: после смерти имущество делится между вдовами и наследниками. Поскольку тут нет обходных лазеек, предприятия не переживали своих основателей. Все подписывали друг с другом краткосрочные контракты, потому что боялись, как бы участник с другой стороны не умер и не пришлось кланяться вдовам и наследникам, чтобы получить свое. В ходу были разовые сделки, а хорошего способа защитить долговременное предприятие не было. Это означало отсутствие каналов для долговременных материальных вложений.

– У нас не было ничего сопоставимого с корпорацией? Не знал.

Он покачал головой:

– Полная ликвидация активов в каждом поколении – до самого конца девятнадцатого века. Вы можете себе представить, что это значило для частного предпринимателя? И переменилось это лишь тогда, когда последовали примеру европейцев и создали собственное понятие корпорации. Но к этому моменту их деньги росли уже шестьсот лет! Банки и предприятия с капиталом, нараставшим полтысячелетия! Вот почему мы отстали. Потому что мусульманские законы заботились о женах и детях! Мы отстали потому, что больше думали о людях, чем о деньгах! Как вам такой вывод?

– Очень хороший вывод! – засмеялся я.

– А самое в нем лучшее – что это правда. Хотя почти никто этого не знает.

– Меня удивляет, что вы до сих пор не наняли писателя, чтобы наваять сценарий для фильма.

– А с чего бы я тогда платил за вашу выпивку? – засмеялся он в ответ, подписывая счет.

По дороге в Готэм-Холл я заметил, что бывшая между нами напряженность сменилась чем-то легким и веселым. Наш треп, конечно, был подмазан алкоголем, и – по крайней мере, у меня, – облегчением, чувством, что ради разговора, которого я боялся, все же стоило рискнуть. Согласны мы были или нет, но обмен мнениями ощущался живительным. У меня зародилась надежда, что наше совместное время не окажется – как те средневековые мусульманские сделки, о которых он говорил, – одноразовым явлением.

На углу Тридцать Шестой улицы я заметил выходящую из-за угла шейхиню. Ее трудно было пропустить. Твердо стоя на тротуаре, царственная в своем темно-желтом платье и темной конической сикке, с подбородком, поднятым к нависающим вокруг фасадам, она выглядела точь-в-точь как приехавшая в Европу туземка из ненаписанного романа Сола Беллоу о Восточной Анатолии.

И тут вдруг, сразу, как редкая птица, которую легко спугнуть, она повернулась и устремилась к дверям. Я указал на нее и сделал замечание насчет ее роскошного одеяния.

– Непросто убедить кого-то жертвовать деньги на ее дело, когда мы все знаем, сколько у нее уже есть.

Риаз покосился на меня с любопытством:

– Вы и половины истории не знаете, – сказал он, останавливаясь на углу, чтобы мне рассказать.

Только после смерти отца, случившейся за два года до того, она узнала, что он вычеркнул ее из своего завещания. Ее потрясение оказалось не только эмоциональным. Ее планы создать орден – проникающий на оба американских побережья, в каждом полдюжины дергахов, руководимых шейхиней, единственная суфийская организация в мире, насколько знал Риаз, где каждый филиал управляется исключительно женщинами, – строились на деньгах, которые она рассчитывала унаследовать. Да, она была достаточно богата, чтобы не тревожиться о личных расходах, но за судьбу своего дела она не могла не встревожиться. Признаки эмоционального хаоса нарастали, и Риаз забеспокоился, что ее ментальное состояние может навредить ордену. Однажды она появилась у него в офисе со сметой по работам в доме на Даун-стрит, которые больше нельзя было откладывать, и которые в самом экономичном варианте требовали более четырехсот тысяч долларов, – и прямо у него на диване схватила паническую атаку. Он ей сказал, что поможет собрать деньги, откуда, собственно, и появилась идея гала-концерта.