Элегии родины, стр. 32

Когда мне подали «мартини» – взболтанный, не сухой, с долей рассола от оливок, – я высказывал скептицизм насчет сбора денег на гала-концерте, устроенном суфийским орденом. Я пошутил, что это лишь чуть более осмысленно, чем если бы монахини-кармелитки сидели в ярмарочных кабинках на карнавале с той же целью.

– Гала-концерт был моей идеей, – сознался он, засмеявшись. – Дергаху нужен ремонт. Шейхиню я знаю много лет по еженедельному четверговому дхикру. Стараюсь его не пропускать, когда есть возможность.

– Четверговый дхикр в «Халвати», – сказал я сухо.

– Вы там были?

– Был.

– Не так просто было преодолеть ее сопротивление этой идее, – сказал он, отметив мою сдержанность. – Им в самом деле нужны деньги. А таким образом, я решил, что это и для фонда будет хорошо. Ну и хоть какой-то шанс создать иной имидж для ислама.

– Имидж, похожий на Лорен Хаттон.

– Если он выведет нас на газетные страницы светской жизни, то и пусть.

Пришел мой черед засмеяться. Он хотя бы осознавал, как поверхностно это выглядит.

– Несколько лет назад, – продолжал говорить он слова, которые, как я предположил, использовал далеко не в первый раз, и его убедительный баритон зазвучал несколько затрудненно, – мы профинансировали исследование. Фокус-группы, интервью с людьми по всей стране, самого различного образа жизни. «Что вы думаете об исламе?» Не только очевидное. Мы хотели копнуть мимо сознания, – из подсознания зачерпнуть. И что мы обнаружили? Какие пять первых слов, которые у людей ассоциируются с исламом на подсознательном уровне? Гнев. Раздоры. Самоубийство. Плохой. Смерть.

– В таком порядке?

– На самом деле «смерть» было первым.

– Мрачновато.

– Ага, правда? Потому что, видите ли, мы копнули в подсознание, что намного труднее – нужно больше времени, стоит дороже, – я это уже проходил с муниципалитетами, по поводу инициатив насчет долгов. Так вот, даже в по-настоящему пугающих вопросах, которые люди не понимают до конца, вроде закладных на недвижимость после кризиса, – даже там можно найти луч света, отзвуки слышанного в детстве, положительную ассоциацию со словом или понятием, которые можно использовать. Но не в этом случае. Не в случае с исламом. Группа за группой – одна и та же история. Как раковая опухоль, никакого позитива.

– И даже Кэт Стивенс [20]? – пошутил я. – «Дикий мир»? «Поезд Мира»?

– Можете мне не верить, но это тоже вспомнили. У людей было ощущение, будто их предали. Будто он перестал петь из-за того, что принял ислам.

– Ага.

– Так вот, компания, проводившая исследование, составила отчет, а в начале поместила цитату – такой способ подытожить и проблему, и трудность. Вот она у меня есть.

Он достал телефон, постучал по экрану и подал его мне:

– Чьи это слова?

– Социолог по имени Норберт Элиас. Немецкий еврей, уехавший в тридцать третьем, когда к власти пришли нацисты. Раньше многих сообразил, к чему идет дело. Что не удивляет в человеке, который мог сформулировать такую мысль.

– Замечательно, – сказал я, отдавая ему телефон.

– Разве нет? Я когда это первый раз прочел, то подумал: «Вот оно. Вот с чем мы боремся». В этой стране белое большинство, в основном, слепо к худшему в себе. Эти люди видят себя как образ лучших из них, а нас они видят как образ худших из нас.

– Я понял…

– Мусульмане, черные, кто там еще. Для меня это был не просто анализ проблемы, а указание на решение.

– Каким образом?

– Делать то, что они делают. Они нам в лицо тычут меньшинство своих лучших с таким видом, будто это и есть полная картина. И нам нужно делать то же самое. Лучших нашего меньшинства затолкать им в глотку.

– Соблазнение от рук шейхини Марии…

– Именно так. – Он усмехнулся, поднимая стакан, чтобы допить. – Я имею в виду, что вы в каком-то смысле делаете то же самое в своем собственном варианте. Нет?

– Я?

– Предъявляя претензию? Да, у нас есть то, что они, как они думают, видят в нас, вы это признаете и тут же оборачиваете против них же: «Вы думаете, что вот это – мы? А на самом деле это вы».

Это было четкое изложение моего художественного подхода, но в нем ощущался какой-то перекос. И я не сразу нашел слова, устраняющие этот дисбаланс.

– Можно сказать и так. А можно сказать, что я всего лишь пытаюсь показать людей такими как есть, не лучше и не хуже. То есть я и нас тоже пытаюсь показывать как есть, не лучше и не хуже.

– И каковы же мы?

Очаровательная застенчивость, с которой он задал этот вопрос, не смогла полностью скрыть недоверчивый сарказм, лежащий в его основе. Я почувствовал, что начинаю горячиться.

– Мы в самом деле хотим это обсуждать?

– А что такого? В конце концов, это же просто разговор. – Он посмотрел в сторону бармена. – Еще по одной?

– Естественно, – ответил я.

– Повторите, пожалуйста, – сказал он бармену, показывая на наши стаканы, и вновь обернулся ко мне с застенчивой, обезоруживающей улыбкой. – Почему нет? Это же просто разговор?

– Я хотел сказать…

– Так скажите мне: каковы же мы?

Мне очень не хотелось углубляться в эту тему. Не хотелось спорить. Я больше не чувствовал той вовлеченности в идеи, которые у меня были насчет нашего рода, сколь бы точными я их ни считал. Мои критические слова использовались для нападений – и я понимал, почему. Мы, мусульмане, находимся в постоянной осаде со стороны культуры, которая нас не понимает и нас не хочет. Вот почему я всегда излагал свои мысли не прямо, а с помощью той хитрой двусмысленности, которая называется искусством. И я не видел смысла заводить бодягу по вопросам «о нас» публично, когда очевидно, что нелепости и слепые пятна «у них» требуют обсуждения куда настоятельнее. Угрозы существованию нашего вида исходят не от нас, а от проникновения их «просвещенного образа жизни» в каждый уголок нашей планеты. Не это ли было бы сейчас необходимой критикой?

Но все же, так как Риаз ждал от меня ответа, я чувствовал, что деваться мне некуда. И чувствовал, что сам от него чего-то хочу, хотя и не совсем понимаю, чего именно. Выждав минутку и сделав глоток, я наконец ответил – теми словами, которые уже употреблял, но только в разговоре с собой:

– Нас куда больше волнует, что они думают о нас, чем то, что думаем о нас мы сами. Мы слишком много времени тратим на коррекцию представления Запада о том, кто мы такие. Эту готовность давать отпор мы сделали стилем жизни. Эдуард Саид пишет книгу о том, как они неправы насчет нас, и эта книга становится нашей библией, светлым путем к самопознанию. Но это все не то, и близко не то. Искать определения себе лишь для возражения тому, что о тебе говорят другие, – это не самопознание. Это путаница. Я это понял еще до окончания школы.

Он молчал. Не знаю, что он ожидал от меня услышать, но, судя по всему, никак не это. На каком-то уровне я, наверное, знал, что нападаю на то, в чем он видит свое предназначение.

– У нас есть серьезные причины разбирать их ошибки, – сказал он наконец с видимым раздражением. – В смысле, даже вот этот разговор, который мы с вами ведем сейчас: вы родились здесь, я тоже, но мы говорим о себе как о пришельцах откуда-то извне. Вот такое – как могло случиться?

– Не знаю, как это случилось с вами, – но у меня дома это произошло не из-за них. Они не заставляли нас чувствовать себя аутсайдерами – мы были аутсайдерами. По крайней мере, мои родители. Потому что, видите ли, они приехали извне – собственно, слово «аутсайдер» это и значит. И их это не волновало. Существовала культура, которую им надо было изучить, – и они это сделали. Не так, как учат ее те, кто в этой культуре рождается. Не поймите меня неверно: мой отец любит Америку. Любит больше, чем мне иногда, откровенно говоря, кажется разумным. Он считает, что он американец, но на самом деле это значит, что он хочет быть американцем. На самом деле он еще не чувствует себя таковым. Прошло сорок пять лет, а он все еще не понимает на самом деле, что это значит. Потому что быть американцем – это не про то, что вам говорят: свобода, возможности и прочая лабуда. На самом деле нет. Здесь действительно есть своя культура, но она ничего общего не имеет с этой благонамеренной чушью. Она про расизм и почитание денег – и вот когда ты и в том, и в том по правильную сторону – вот тогда ты по-настоящему свой. Потому что тогда, возвращаясь к вашей цитате, ты начинаешь олицетворять то лучшее, что они о себе думают.