Элегии родины, стр. 31

Не знаю, было это пять минут или пятьдесят. Знаю только, что никогда раньше такого не испытывал. И после тоже.

Риаз проявился лишь через полгода, весной 2013-го, когда пьеса, которую он ходил смотреть, получила «Пулитцера». Поздравительная записка от него ко мне была выдержана в теплых тонах. Я ответил так же. Он прислал не слишком заинтересованное приглашение встретиться и выпить: он человек занятой, своим расписанием не распоряжается, можем ли мы встретиться в какой-нибудь уикенд после ближайшего или же где-нибудь перед Днем Памяти? Когда приблизится назначенный вечер, придет неизбежное извинение с предложением новой даты, потом очередное извинение и просьба – теперь посланная с почты секретарши – снова перенести.

«Да, вполне», – ответил я. И продолжения не ожидал.

Через две недели в канун Рамадана я с удивлением увидел его имя в папке входящих. Он выражал мне наилучшие пожелания, независимо от того, собираюсь я поститься или нет (я не собирался). Для него наш священный месяц был временем размышлений, писал он, временем предаваться благодарности за то, что у него есть, а не пожеланиям того, чего у него нет. Даже в те дни, когда он не держит пост (а в некоторые годы это были почти все дни месяца), в своих стремлениях он придерживался умеренности и благодарности. Это время года для осмысления.

В письме не было изменений начертания или размера шрифта, – что могло бы свидетельствовать о том, что сообщение было составлено заполнением шаблона, – и местами оно было достаточно конкретным, так что я заключил, что он действительно потратил время и труд на написание этого письма мне и только мне.

Через два дня пришла еще одна записка, сразу после серии взрывов, устроенных самоубийцами в Равалпинди, где до сих пор жили его дальние родственники и – как он знал – несколько моих тоже. Трагедия инициировала сближение, и наша корреспонденция дальше стала разворачиваться сама по себе. Я узнал, что его родители, как и мои, иммигрировали в Америку после того, как в 1965 году были сняты квоты на жителей субконтинента. Они сперва обосновались в Филадельфии, потом уехали в Питтстон – город на реке Лакаванна чуть к югу от Скрэнтона, где его отец нашел работу: следить за печами на стекольном заводе «Лакаванна гласс воркс». Я также узнал, что он не только перворожденный сын с обеих сторон огромной семьи, но и первый из поколения, рожденного в Америке. Один уже этот факт, писал он, сыграл существенную роль в его успехе: он означал ожидания экзистенциального масштаба. Риаз полагал, что его имя наверняка упоминалось в молитвах не менее чем ста членов семьи каждый божий день – в конце концов, он поддерживал финансово как минимум вдвое больше.

В те времена я не очень много знал о его бизнесе. Он никогда не говорил со мной подробно о том, чем на самом деле занимается (а я должную писательскую дотошность проявил лишь намного позже, когда решил здесь об этом рассказать). Я помню, как у меня на дне рождения, – мне исполнилось сорок два, – он описывал себя группе моих друзей как «долгового купца», вертя именинный подарок, на который щедро скинулись мои товарищи по театру: одна, вставленная в рамку страница «Венецианского купца» из Второго фолианта. Риаза засыпали градом вопросов насчет явной абсурдности продажи долга, и он все это грациозно парировал, отвечая в более простых терминах, чем мне казалось возможным.

– Долг имеет ценность?

– Да. Как любая ссуда, долг подразумевает регулярные платежи, и эти платежи, сам факт их существования – в зависимости от надежности плательщика, – может быть продан.

– Но кто захочет его купить?

– Большие деньги. И чем больше деньги, тем быстрее нужно найти заманчивое место вложения, такое, чтобы можно было вложить туда всю наличность и смотреть, как она растет.

– И как это работает?

– Менеджеры, ворочающие денежные горы, покупают ссуды у исходных заимодавцев, чтобы получать по плану выплаты по ссуде. Денежные потоки они такие – месяц туда, месяц сюда, и этого достаточно, чтобы беспокойные мозги этих менеджеров успокоились – по веской причине. Обычно это легкие деньги.

– Но как это устроено, если точнее? Как зарабатывать деньги, владея долгом?

– Владеть хорошей ссудой – на автомобиль, на кредитную карту, на дом, на обучение в университете – значит ожидать, что ссуда будет выплачена полностью, и положить себе в карман не только выплаченные проценты, но всю исходную сумму.

Если ты как следует изучаешь свое дело и покупаешь правильные ссуды у правильных заимодавцев, объяснил он, то долг – самая лучшая инвестиция.

Оценка надежности ссуд всех видов – согласно Гуглу – и есть область экспертизы фирмы Риаза, «Авиценна ассошиейтс». Веб-сайт у них скользкий и скрытный, как нарочито простецкая витрина в центре – делает упор на своей эксклюзивности, обозначая отсутствие интереса к твоим делам. Если верить статьям на первой странице поиска, то Риаз сколотил свое состояние в период после ипотечного кризиса, нажившись на жилищных ссудах, которые больше никто не хотел брать, пересматривая условия, чтобы помочь владельцам жилья избежать его изъятия, а потом перепродавая эти пересмотренные ссуды муниципалитетам по всей стране. Его весьма превозносили в тех статьях, что я читал, и в конце концов он попал в утренний воскресный выпуск «Си-Би-Эс», в сегмент о порядочном финансировании. Каким образом ему удалось и сохранить людям их дома, и нажиться на этом? «Старую добрую усердную работу ничем не заменишь», – уклончиво ответил он на фоне огромных окон своей кухни с видом на Восточную Реку. В 2011 году журнал «Форбс» восхвалял «гениальную сделку», которая вернула муниципальным инвесторам «ошеломительные» тридцать процентов, и далее задался вопросом, не может ли – при небольшом везении! – Риаз вскоре оказаться в списке «Форбс» четырехсот богатейших американцев. Я нахально послал ему ссылку на эту статью и приписал вопрос, не ждут ли его хорошие вести в наступающем году. Он ответил такой фразой: «Делай вид, пока не сможешь сделать дело», и в конце поставил смайлик – подмигивающую рожицу с высунутым языком.

Я слегка забежал вперед.

Прошло еще полгода назначаемых и переносимых встреч, пока мы наконец снова не встретились лично. Это была осень 2013-го, и поводом было приглашение присутствовать вместе с ним на гала-концерте в честь «Ордена Халвати» – современного суфийского дергаха на Дуан-стрит напротив Дуан-парка в Трибеке, возглавляемого после смерти его основателя, обращенной белой – отбившимся от стада отпрыском знаменитой австрийской угольнопромышленной семьи, – которая назвала себя Мариам Мериха. Я уже был знаком с шейхиней Марией, как ее последователи ее называли: встречал ее два раза, один раз в самом дергахе, куда пришел как-то в четверг Рамадана в середине нулевых, чтобы принять участие в еженедельной службе. Мне она показалась доброй и беспомощной в своей высокой белой сикке и множестве шалей. После проповеди, в которой она увещевала нас беречь себя, шейхиня провела беспорядочный часовой дхикр – церемониальное суфийское пение божественного имени, кульминацией которого стала, как это ни смешно, толкотня и свалка вертящихся горожан почтенных профессий, сталкивающихся друг с другом и летящих на пол – сцена, которую я мог лишь воображать, пока не увидел своими глазами, будто взятая из какого-нибудь сатирического романа о мусульманах в Америке.

Мы с Риазом договорились встретиться и выпить перед концертом. Когда я приехал, он стоял, опираясь на толстую цинковую стойку в конце бара, уже покончив с «манхэттеном» и попивая «мараскин». Почти сразу я почувствовал, как на меня действует та же густая харизма, которую я заметил в вечер нашей первой встречи. Мне запомнилось, что у него массивная фигура, но сейчас, глядя на его костюм-двойку, я видел, что на самом деле это не так.

Пока мы болтали, я где-то на фоне сознания наблюдал за ним, пытаясь разобраться, что же это было. Обаяние? Доверие? Магнетизм? Он держался совершенно естественно, без малейших усилий, ничего из себя не изображая, но собеседник ощущал действие чего-то бессловесного и стихийного, чего-то вроде сдержанной силы каменного столба Стоунхенджа. Я смотрел на него и думал: это деньги?