Элегии родины, стр. 24

Мэри ответила мне так, будто предвидела этот скепсис. В последовавшие недели наш литературный час бывал заполнен нейрофилософскими рассуждениями. Анализ фразы Уитмена и фрейдистские образы сменились разговорами о языковых играх Витгенштейна и феноменологии восприятия Мерло-Понти. Форма и функция тела сформировали возможности разума и упорядочили нашу грамматику; наше мышление не может быть отделено от тела, в котором оно происходит. Сны, говорила Мэри, были для нее наилучшим путем в это более простое, более примитивное восприятие бытия. То, что она видела и ощущала с этой точки зрения, ощущалось более живым, да и оказалось в конце концов более стойким. Я потребовал от Мэри защитить свое утверждение фактами – и статистикой! Я же сын ученого, отчаянно (мягко говоря) желающий услышать разумные аргументы для обоснования всего этого животного чутья. Она спросила: вот визионеры, которых мы изучали, Уитмен и Вульф, Черный Лось, – они когда-нибудь давали себе труд рационализировать, почему так легко уступали глубинным течениям человеческого опыта? Нет, ответил я. Похоже, что им было абсолютно наплевать.

– А тебе тогда зачем?

Ничего себе вопрос двадцатилетнему.

Я не сдался. Вскоре я обнаружил, что если слишком много шевелюсь, когда просыпаюсь, воспоминание о сне испаряется. И тогда уже неважно, возьму ли я блокнот, потому что записывать будет нечего. Я рассказал Мэри, что происходит, и она предположила, что важен только наклон позвоночника. Если я не буду двигать позвоночник, сказала она, то и сон не потеряется. Потом она добавила, что если я даже изменю изгиб позвоночника, достаточно будет просто его восстановить – и сон вернется. Я ей не поверил.

– А ты попробуй, – сказала она. – Увидишь, что это действует.

На следующее утро где-то на рассвете я проснулся с полной головой бурлящих образов. Перевернулся взять блокнот – и тут же все картинки пропали. Я вспомнил, что Мэри мне велела сделать, перевернулся обратно, восстановил тот же изгиб спокойно лежащего позвоночника, и вдруг мысли и картинки хлынули обратно. Снова оживился ландшафт сна, весь.

Я потянулся за блокнотом и начал писать.

На следующей неделе, когда я сказал Мэри, что ее предложение помогло, она только улыбнулась моей недоверчивости. Потом перешла к объяснению, что если она права – если в каком-то существенном смысле сон есть опыт общения на языке нашего тела, то позвоночник, центральная ось нашей неврологической решетки, вероятнее всего, и является тем локусом, где по большей части и происходит процесс сновидения: соки осознания поднимаются от корней тела в ветви мозга.

Я не стал сомневаться ни в ее предположении, ни в метафоре, которой она его изложила. Способ восстановления сна путем принятия того же положения позвоночника меня достаточно убедил, что это действительно так, какова бы ни была причина.

Этой формы ночной работы я придерживался следующие двадцать пять лет. В свое время я пришел к согласию с мыслями Мэри о языке организма, и годы и дни провел, вырабатывая собственное понимание смысла этого языка. Как и Мэри, я всерьез изучал ранние попытки Фрейда расшифровать сны – попытки, перетолковываемые и оспариваемые всей психоаналитической традицией, – и восхищался тем, как эта его техника продолжает давать верные и выдерживающие критику догадки.

Я не готов делать сейчас какие-то широковещательные ответственные заявления, но скажу вот что: жизнь в свете ночника моих сновидений оказалась богатой, заманчивой, назидательной; она мне дала широкий выбор поводов задуматься о природе времени – мои сны в течение многих лет оказались испещрены пророческими сюжетами и оценками, но даже эти намеки на невозможное не сравнятся с самой чудесной наградой всех этих прерванных снов. Мои сны позволили мне многое узнать обо мне самом. Не думаю, что я смог бы сформулировать пользу или трудности работы с ними лучше, чем сделал Монтень в «Опытах»:

«Я считаю истиной, что сны – честное отражение наших намерений, но понимать их – это искусство».

Той ночью в Скрэнтоне мне снилась некая предстоящая свадьба. Мы с отцом спорили о приглашениях. Он хотел взять марки с изображениями различных христианских святых, меня это разозлило. Потом я оказался в группе паломников в бурную ночь. Мы медленно шли по узкой тропе на крутом склоне. Многие зажимали в руках посохи, опираясь на них при яростных порывах ветра. У некоторых на посохах были перекладины, но наискось – настоящего распятия не получалось. На вершине холма находилась могила, но все подходившие с удивлением убеждались, что это просто пустая яма, а покойник решил не показываться. Кто-то пожаловался, что в Кашмире мертвецы часто так поступают. Я проснулся с ощущением поражения и какой-то угрозы.

Утром в кофейне я заказал себе чай со слоеной булочкой и сел разбираться с записями ночного сна. За полтора десятка лет, с тех пор как Мэри мне дала это задание, я записал, аннотировал и истолковал буквально тысячи снов. Процесс, через который я проходил, чтобы найти в них смысл, – как говорит Монтень, – все еще нес на себе следы влияния Мэри и Фрейда. Так как Мэри меня учила делать это с помощью стихотворения, я начал именно с этой структуры, потом проработал все выдающиеся детали сна с помощью свободных ассоциаций. С учетом сна, который был в предыдущую ночь, структура была мне не очевидна: сочетание эпизодов без отчетливой нити, их соединяющей, – сперва спор с моим отцом насчет свадьбы, затем шествие вверх по склону, приведшее к чьей-то пустой могиле. Нет отчетливой нити, думал я, хотя ощущение напрасности и неудачи, которое было у меня во время шествия и еще час не отпускало после пробуждения, объединило мое проживание обеих частей. Может быть, думал я, проработка деталей окажется более плодовитой: свадьба казалась очевидной ссылкой на грядущую свадьбу в моем семействе. Сами мои родители обсуждали ее как раз в этот уикенд в «Сенека-Лейк». Старший брат моей матери, мой дядя Шафат, женился повторно. Его первая жена, Билькис, пакистанка, обнаружила, что у него роман с белой американкой, и ушла от него. Сейчас Шафат собирался жениться на своей любовнице. Мать была возмущена всей этой историей и поверить не могла, что отец собирается присутствовать на церемонии. Отец же считал реакцию матери ребяческой. Шафат и Билькис никогда не были счастливы вместе, так в чем проблема? Не лучше ли им разойтись, тем более теперь, когда у одного из них есть теперь с кем быть счастливым? Учитывая тот факт, что отец поддержал идею Шафата жениться, а я во сне исполнял в нашем споре роль матери, сон вроде бы открывал мне глаза на некое мое единодушие с матерью по какому-то вопросу, мною не осознаваемому.

Далее: склон холма и узкая тропа. Что-то в этой тропе напомнило мне изображения Великой Китайской Стены. Отметив это, я вдруг вспомнил – как будто простой акт письма сам вызвал воспоминание – холм в пенджабской деревне, где прошло детство моего отца, и на вершине холма стояла маленькая мечеть, которую возглавлял мой дед, когда еще был жив. Это и была святая земля, к которой прокладываем себе путь мы, паломники? А на вершине была пустая могила. Я видел как раз накануне, как грузят в «скорую помощь» мертвое тело, и на машине нарисовано изображение другого священного холма, Голгофы. Самодельные распятия в моем сне и пустая могила вдруг, кажется, находили взаимосвязь, вызывая в памяти историю опустевшей гробницы Христа.

И пока я записывал, вспомнилось еще кое-что: мой отец всегда говорил, что хочет быть после смерти похоронен в своей родной деревне. Но деревня отца находилась не в Кашмире, а в Пенджабе, как и эта могила из моего сна. Я несколько задержался на упоминании Кашмира, заключительной подробности этого сна. Записал ближайшие ассоциации о том, как мало мы упоминали Кашмир на моей пенджабской родине – ну, кроме обычного индопакистанского трепа о том, кому принадлежит эта спорная земля – Пакистану или Индии, и как хитроумно-коварно поступили британцы, оставив этот вопрос нерешенным и создав место вечного конфликта в своей бывшей колонии. Я написал про странный розовый кашмирский чай, подаваемый с солью, а не с сахаром, – мой отец иногда его делал, когда приходили гости. Но ни одна ассоциация не спровоцировала никакого наития. Я не отступал, свободно ассоциируя место, слово, имя, составляющие их фонемы. Но лишь когда я сдался, закрыл и убрал блокнот и сидел на унитазе, читая сортирные надписи на двери кабинки, вот тогда я вспомнил: Шафат – мой дядя, который собрался повторно жениться, – приехал в Америку после службы в армии Пакистана. Грин-карту ему спонсировала его сестра, моя мать. Помню ее тревоги насчет того, как много времени занимает процесс (особенно ее беспокоил очередной назревающий конфликт с Индией, а Шафат жил неподалеку от вероятного места боев – в Кашмире). И сразу мне стала ясной структура глубинной логики сна: он начался со скрытой отсылки к Шафату и кончился такой же отсылкой!