Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 88
А впереди, в полумиле, по тундре, бежали двое.
Харкон видел их давно. С той минуты, когда они вышли из Западной сторожевой башни, где оставили почту для стражи, и повернули к двору. Орк и девушка. Двое бегунов. С сумками через плечо.
Он не отдавал приказа их убить. Он отдал приказ их догнать.
Это было важно. Курьер написал ему «Есть их нельзя» и думал, что это смешно. Курьер выставил его имя перед девятью ярлами и думал, что это честно. Курьер стоял в его собственном соборе, пахнущий серой, и смотрел ему в глаза, и не боялся.
Харкон хотел, чтобы курьер испугался. Хотя бы раз. Для этого нужно было забрать у него что-нибудь. Не убить. Забрать. Принести в замок. Посадить в подвал. И написать курьеру письмо, по имени, на хорошей бумаге: «Твои бегуны у меня. Приходи».
Курьер придёт. Харкон знал таких людей. Они всегда приходят за своими.
* * *
Бегуны были быстрые.
Это Харкон заметил ещё на первой миле. Орк бежал тяжело, широко, мощно, как бегут люди, у которых сила в ногах, а не в лёгких. Девушка бежала легко, почти не касаясь земли, и обгоняла его, а потом сбавляла, чтобы он догнал, и снова обгоняла. Они не оглядывались. Они знали, что их гонят.
Гончие догоняли. Медленно. На второй миле девушка в первый раз обернулась. Харкон увидел её лицо, белое в лунном свете, и рот, открытый в крике, и услышал крик, тонкий, далёкий:
— Гхаруль! Сзади!
Орк не обернулся. Он схватил её за руку и потащил вперёд, быстрее, и Харкон почти восхитился. Орк бежал теперь за двоих, и бежал быстрее, чем раньше.
На третьей миле передняя гончая прыгнула.
Она прыгнула девушке на спину, и девушка упала. Орк развернулся, не выпуская её руки, и ударил гончую ногой в бок, так, что та отлетела на два корпуса, и Харкон услышал, как у неё хрустнули рёбра, мёртвые, ломкие. Гончая встала. Мёртвые встают.
Остальные пять окружили их. Медленно, кругом, рыча.
Орк поднял девушку на ноги. Она хромала. Лодыжка была вывернута. Орк поставил её себе за спину, развернулся к гончим и сжал кулаки.
Кулаки. Не топор. Не меч. Топора у бегуна не было. Бегуны почты носили письма.
Харкон начал снижаться.
Он снижался медленно, кругами, чтобы они видели. Чтобы смотрели вверх и видели, как над ними раскрывается тень с крыльями шире, чем дом. Он хотел, чтобы они испугались. Это было частью письма, которое он собирался написать курьеру.
Орк посмотрел вверх. Увидел.
И Харкон, который три тысячи лет смотрел в лица смертных в ту секунду, когда они понимают, что сейчас умрут, увидел на лице орка что-то, чего не ожидал. Страх там был. Огромный, белый, до дрожи. Но поверх страха было что-то ещё. Упрямство. Тупое, орочье, бессмысленное.
Орк поднял руку и заорал, вверх, прямо в лицо снижающейся тени:
— Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ! Я БОЮСЬ! НО Я ТЕБЯ НЕ ПУЩУ!
Это было глупо. Харкон почти засмеялся.
Над головой у орка, высоко, хрипло каркнула ворона.
* * *
Потом рядом с орком стоял ещё один человек.
Харкон не видел, как он появился. Его не было, а потом он был. Между одним взмахом крыльев и следующим. Как будто ночь моргнула.
Человек был невысокий, в куртке, с сумкой через плечо. В одной руке у него был клочок бересты, в другой — ничего. Лица Харкон не разглядел. Лицо соскальзывало, как вода. Но он узнал. Он узнал бы его в любой темноте.
Харкон сложил крылья и упал.
Он падал прямо на них, на троих, с выпущенными когтями, и видел, как человек поворачивает к нему голову, как поднимает руку с берестой, как открывает рот...
И мир дёрнулся.
Харкон потом долго пытался понять, что именно произошло. Он не почувствовал ничего. Ни остановки, ни удара, ни боли. Просто он падал, когти были в двух шагах от головы человека без лица, и вдруг — он всё ещё падал, но под ним было пусто.
Он врезался в мёрзлую землю всем весом, в то место, где только что стояли трое, и земля разлетелась комьями, и одна из гончих, оказавшаяся слишком близко, хрустнула у него под крылом.
Никого не было.
Ни орка. Ни девушки. Ни человека с сумкой.
Только на земле, в вывороченном дёрне, лежала оброненная почтовая сумка, порванная, и из неё торчали письма.
И у Харкона в когтях, в правой лапе, которую он не разжимал с самого начала падения, что-то было.
Он поднёс лапу к глазам. Разжал.
Полоса бересты. Свежая. Процарапанная только что, наспех, кривыми буквами.
«Харкону. Лично в руки. Ваша собака лежит на моём поле. Заберите, пожалуйста. Почта».
Харкон смотрел на это долго.
Потом медленно повернул голову. Гончая, которую он сам раздавил, лежала у его крыла, и поле вокруг, он знал, было полем возле двора у развилки. Курьерским полем. Земля, по которой курьер ходил каждый день.
Ваша собака лежит на моём поле.
Он вручил ему. В полёте. Пока Харкон падал на него с когтями. Он вручил ему бересту, и рука Харкона, когти Харкона, сами взяли её, и сами сжались. И Харкон этого не почувствовал.
Он мог вручить ему что угодно. Когда угодно. Где угодно.
Харкон, Лорд Волкихара, три тысячи лет не знавший страха, сидел в вывороченной земле посреди тундры, с полосой берёзовой коры в когтях, и чувствовал, как по его мёртвой спине медленно ползёт холод.
* * *
Сумку он забрал с собой.
Это было мелко. Он это понимал. Аристократу его возраста не пристало подбирать с земли чужие сумки. Но он подобрал.
В замке, в малом кабинете, при свечах, он высыпал письма на стол и долго смотрел на них. Двадцать три письма. Сургуч, бечёвка, береста, у кого-то даже бумага. Адреса, написанные кривыми буквами.
Он вскрыл первое.
«Мама, пришли носки. Шерстяные. Тут холодно, а у меня только одни. И передай Сигурду, что я ему не должна, это он мне должен, пусть не врёт. Твоя Хильде. Легион, Западная башня».
Харкон прочитал это дважды. Отложил.
Вскрыл второе.
«Уважаемый господин Белетор. Ваши колья по оптовой цене втрое нас не интересуют. Исран».
Третье было от старика из Рорикстеда к сыну в Солитьюд. Четвёртое — от жены к мужу, который ушёл к Братьям Бури и не писал. Пятое — от девочки из Рифтена, кривыми печатными буквами, половина задом наперёд:
«ДЯДЕ ПОЧТЕ. Я НАПИСАЛА ПИСЬМО ПАПЕ, ХОТЬ ОН УМЕР. МОЖНО ОТНЕСТИ? РУНА».
Харкон смотрел на это письмо очень долго.
— Ты читаешь чужие письма? — спросила Серана.
Он не слышал, как она вошла. Она стояла в дверях, бледная, в тёмном платье, с руками, скрещёнными на груди, и смотрела на стол.
— Это трофей, — сказал Харкон.
— Это носки, — сказала Серана. Она подошла, взяла первое письмо, пробежала глазами. — «Мама, пришли носки». Ты три тысячи лет лорд Волкихара. Ты собрался погасить солнце. И ты сидишь ночью и читаешь, как девушка из легиона просит у мамы носки.
Харкон не ответил.
— Он их выдернул, да? — сказала Серана. — Курьер. Бегунов. Прямо у тебя из-под когтей.
— Откуда ты знаешь?
— Вингальмо рассказывает. Всем. Он очень доволен. Он говорит, что это первый раз за тысячу лет, когда ты промахнулся. — Серана положила письмо обратно на стол. Аккуратно, лицом вниз. — Отец. Отдай ему письма.
— Что?
— Отдай. Положи в его ящик у ворот. Он их доставит. Он всегда доставляет. — Она помолчала. — Девушке нужны носки.
Харкон смотрел на дочь. На её лицо, так похожее на лицо её матери. На руки, скрещённые на груди.
— Иди к себе, Серана.
Она постояла. Потом развернулась и ушла, и дверь за ней закрылась тихо, без звука.
* * *
Вингальмо он вызвал под утро.
Альтмер пришёл сразу, будто ждал за дверью. Он стоял у стола, держа руки за спиной, и старательно не смотрел на рассыпанные письма.
— Двор у развилки, — сказал Харкон. — Через три ночи.
— Курьер?
— Курьера не трогать. Его нельзя убить, и это хорошо. Я хочу, чтобы он смотрел. — Харкон взял со стола полосу бересты. «Ваша собака лежит на моём поле». Повертел в пальцах. — Всех остальных можно.
— Там будет Стража Рассвета, — сказал Вингальмо. — Говорят, Исран тоже собирается к курьеру. Требовать почту себе.