Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 87
— Бересту. Бумагу Дагон скупил.
Харкон посмотрел на него ещё раз. Потом махнул рукой. Коротко.
— Уходи. Забирай свою хускарл, своего дворецкого и свою даэдрическую собаку. Я вас не держу. Пока.
* * *
Во дворе было раннее утро. Над полем висел туман. Квинт стоял у ворот с книгой учёта и с письмом в руке. Обычный конверт. Сургуч с гербом, на котором было солнце с лучами.
— Пришло, — сказал Квинт. — На рассвете. Из форта.
Степан взял. Открыл.
Курьер. Ярл Балгруф показал мне уведомление. Внизу, мелким шрифтом. Спасибо. Ты всё-таки сказал. Исран.
Степан стоял и смотрел на письмо. На «спасибо». На «ты всё-таки сказал».
— Я не говорил, — сказал он вслух.
Лидия, стоявшая рядом, посмотрела на письмо. Потом на него.
— Вы же сами написали, — сказала она. — Внизу, мелко. Сами его и предупредили.
Степан сложил письмо. Положил в карман. Подумал о Серане, которая шепнула ему имя отца у ворот. Он никому это имя не говорил. Ни разу. Только самому Харкону ответил на приглашение.
А теперь его знал весь Скайрим.
Барбас сел у его ног и посмотрел снизу вверх.
— Начальник, — сказал пёс. — Колбасу будем?
— Будем.
Глава 37. Тирания солнца
Обоз шёл по ущелью медленно, и Харкон слышал его за милю.
Скрипели оси. Фыркали лошади. Кто-то из охраны напевал себе под нос, фальшиво, на одной ноте, чтобы не бояться. Харкон стоял на скале над дорогой, в темноте, в длинном плаще, и слушал. За три тысячи лет он слышал тысячи обозов. Все они скрипели одинаково.
Внизу, на дне ущелья, текла река. Луна Секунда висела над скалами, маленькая и злая. Массер ещё не взошла. Ветер тянул с гор холодом и запахом снега, и в этом запахе, едва уловимо, был ещё один. Свежее дерево. Смола. Осина.
Колья.
— Шесть человек, — сказал Вингальмо у него за плечом. Альтмер стоял чуть позади, как положено, и держал руки за спиной. — Две телеги. Арбалеты у четверых. В передней телеге орк. Тот самый, что приходил на двор курьера с проверкой.
— Я знаю, — сказал Харкон.
Он знал. Он знал это ещё вчера, когда трэлл принёс ему записку от человека, которого Харкон купил в Рифтене за сто септимов. Стража Рассвета везла колья на три заставы. Сама. Потому что бегун курьера отказался.
Отказался.
Харкон думал об этом весь день. Орк-бегун, которого его, Харкона, вампиры укусили на дороге. Орк, который должен был сейчас лежать в лихорадке и через неделю прийти к Харкону на коленях, просить крови. Орка вылечили. Орк вернулся. Орк встал перед ящиком с кольями, которые могли бы убить Харкона, и сказал: «Не понесу».
Это было непонятно. Харкон не любил непонятного.
— Начинайте, — сказал он.
* * *
Первой упала передняя лошадь.
Харкон не видел, кто из его людей выпустил стрелу. Неважно. Лошадь заржала, встала на дыбы, опрокинула телегу, и колья посыпались на дорогу, светлые, гладкие, со звоном, как дрова из поленницы. Орк скатился с облучка, перекатился, вскочил уже с топором.
— Засада! — заорал он. — К бою! Агмаер, назад! Назад, я сказал!
Харкон шагнул со скалы.
Падение заняло два удара сердца, которого у него не было. Он приземлился посреди дороги, между телегами, мягко, как падает снег, и плащ ещё не успел опасть у него за спиной, когда он ударил первого арбалетчика. Тыльной стороной ладони. Не сильно. Человек отлетел к скале и больше не встал.
Второй выстрелил. Болт прошёл в ладони от головы Харкона, и Харкон проводил его взглядом, почти с интересом. Хороший болт. Серебряный наконечник. Кто-то в форте умел ковать.
Он не стал тратить на второго больше времени, чем на первого.
Орк бежал на него с топором. Большой, широкий, рычащий. Харкон подождал, пока он замахнётся, и шагнул в сторону, и топор врубился в землю там, где он только что стоял. Харкон взял орка за горло. Поднял. Орк хрипел и бил его кулаком по руке, и кулак был тяжёлый, и рука Харкона даже не дрогнула.
— Дурак, — сказал Харкон, рассматривая его.
— Это... имя... — прохрипел орк.
— Я знаю, что это имя. — Харкон наклонил голову. — Ты проверял двор курьера. На вампиров. Ты нашёл там вампира?
Орк молчал. Дёргал ногами.
— Ты нашёл, — сказал Харкон. — Девочку в шляпе. Ты дал ей справку.
Он разжал пальцы. Орк рухнул на дорогу, кашляя, держась за горло.
— Передай Исрану, — сказал Харкон, — что у него очень хорошие кузнецы и очень плохие проверяющие.
За телегой, у самой реки, кто-то шевелился. Харкон повернул голову. Парнишка. Худой, веснушчатый, с арбалетом, который был ему велик. Арбалет трясся у него в руках так, что болт выпал из ложа и звякнул о камни.
Агмаер. Харкон знал и это имя.
Парнишка смотрел на Харкона. Харкон смотрел на парнишку. Где-то сзади Вингальмо и остальные заканчивали с охраной, и звуки были короткие, мокрые, и потом стихли.
— Иди домой, — сказал Харкон.
Парнишка не двинулся.
— Иди, — повторил Харкон. — Вам ведь нравится, когда объект знает. Расскажешь Исрану, как это было. Подробно. Это будет ваше уведомление.
Агмаер бросил арбалет и побежал. Вдоль реки, спотыкаясь, падая, вставая. Харкон смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
— Зачем? — спросил Вингальмо, подходя. На подбородке у него было тёмное, и он вытирал его платком. — Он видел ваше лицо.
— Он видел моё лицо, — согласился Харкон. — Скоро его увидят все. Мне больше нечего прятать, Вингальмо. Курьер позаботился.
Он посмотрел на колья, рассыпанные по дороге. Поднял один. Повертел. «Во имя Стендарра». Выжжено ровно, аккуратно.
— Сжечь, — сказал Харкон. — Всё.
* * *
Над ущельем пролетела ворона.
Харкон заметил её краем глаза, когда колья уже горели. Чёрная, взъерошенная, она прошла низко над огнём, сделала круг и полетела на запад, в сторону Вайтрана, неровно, как летают вороны, которым тяжело.
Вороны любят пожарища. Там бывает чем поживиться. Харкон забыл о ней через мгновение.
* * *
Многие думали, что Тирания солнца — это месть. Вингальмо так думал. Ортйольф так думал. Даже Серана, наверное, думала так, когда смотрела на него теми глазами, какие были у её матери в последний год. Они думали, что он ненавидит солнце, потому что солнце жжёт.
Солнце жгло, но Харкон давно привык обходиться без него.
Харкон прожил три тысячи лет. Он видел, как рушились империи, которые казались вечными. Видел, как короли, которых он помнил младенцами, умирали стариками в собственной постели. Видел, как пять раз менялись боги, которым молились в Скайриме, и как каждый раз смертные были уверены, что вот теперь — навсегда. Всё это было похоже на одну и ту же пьесу, которую ставили снова и снова, с другими актёрами, а он сидел в первом ряду и уже не мог вспомнить, когда в последний раз ему было интересно.
Интересной оставалась только власть. Только она не повторялась. Каждый раз нужно было брать её заново, держать заново, отбирать у тех, кто хотел отобрать её у тебя. Власть была единственной игрой, в которую он ещё не наигрался.
А солнце было последним, что у смертных оставалось своего. Днём они выходили из домов, пахали, торговали, женились, рожали, и ни один вампир не мог им помешать. Ночью они запирали двери и молились.
Погаси солнце, и останется одна ночь. Навсегда.
Харкон называл это порядком.
И вот теперь на пути у этого порядка стоял человек, которого никто не мог запомнить, с сумкой и куском берёзовой коры.
Харкон думал о нём, пока летел.
* * *
Он летел в истинной форме. Высоко, над тундрой, на огромных кожистых крыльях, и ветер свистел в когтях, и земля внизу была серебряной от луны, и каждый камень, каждая кочка, каждый заяц в норе были видны так, будто стояла не ночь, а полдень.
Под ним бежали его гончие. Шесть. Мёртвые, с горящими глазами, с вываленными языками, пахнущие гнилью и мокрой шерстью. Над гончими, ниже Харкона, тяжело хлопая каменными крыльями, шли три горгульи.