Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 82

— Это всё?

— Всё. Дальше не написано.

Женщина смотрела на записку. Очень долго. Туман за окном двигался, как живой.

— Он всегда так, — сказала она наконец. — Не договаривал. Уходил в дозор, говорил: «Ингрид, я...» — и уходил. Двадцать лет. Я привыкла. — Она сложила записку и положила на колени, на недочиненную сеть. — Я знаю, что там дальше. Мне не надо.

— Распишитесь, — сказал Степан тихо. — Пожалуйста.

Она расписалась. Пальцем, макнув его в чернила, которые он держал в пузырьке. Отпечаток, а под ним кривое «И».

Когда он уже уходил, она сказала ему в спину:

— Курьер. А ты дошёл.

— Что?

— Он не дошёл. А ты дошёл. — Она не смотрела на него. Смотрела на записку. — Спасибо.

* * *

Вернулся он затемно. Во дворе горели факелы. У колодца, на скамье, сидела Серана. Довакин стоял у ворот и смотрел на дорогу. Лошадь стояла на стене. Рядом с Сераной, на корточках, сидел Гхаруль, бледный, с перевязанной шеей. Серана держала его за подбородок и внимательно смотрела ему в глаза.

— Это кто тебя? — спросила она.

— Трое, — сказал Гхаруль. — На дороге. Глаза красные.

— Вампиры отца, — сказала Серана. — Это видно. Они не умеют кусать аккуратно. Отец всегда набирал грубых. — Она отпустила его подбородок. Повернулась к Степану. — Курьер. Если ничего не сделать, через три дня твой бегун станет вампиром. Сначала будет болеть голова. Потом глаза станут жёлтыми. Потом он начнёт бояться солнца и захочет крови.

Гхаруль побелел ещё сильнее. Степан не знал, что орк может быть такого цвета.

— Что делать?

— В Вайтране в храме Кинарет есть жрица. Пусть помолится над ним. Или зелье от болезней, любое, лишь бы сильное. Если успеете за три дня — пройдёт. — Серана помолчала. — Если не успеете — приходите ко мне. Я расскажу, как с этим жить. Это тоже можно.

— Завтра с утра пойдёшь в храм, — сказал Степан Гхарулю. — Лидия проводит.

Гхаруль кивнул. Встал. Пошёл к казарме, покачиваясь. Остановился. Обернулся.

— Спасибо, — сказал он Серане. — Ты хорошая. Для вампира.

— Для вампира, — повторила Серана. — Это лучшее, что мне говорили за три тысячи лет.

* * *

Гудрун вынесла ей пирог. Прямо на скамью, на тарелке, с капустой, горячий.

— Ешь, — сказала Гудрун.

Серана посмотрела на пирог. На Гудрун.

— Я не ем пироги.

— Худая какая, — сказала Гудрун. — Кожа да кости.

— Мне три тысячи лет.

— Тем более, — сказала Гудрун и ушла, оставив пирог.

Серана смотрела ей вслед. Потом на пирог. Потом на Степана.

— Это нормально? — спросила она.

— Она так всех, — сказал Степан. — Даже Бабетту из Братства. Той триста. Она съела два.

Серана подумала. Отломила край. Положила в рот. Пожевала.

— Капуста, — сказала она. — Три тысячи лет не ела капусту.

— И как?

— Пресно, — сказала Серана и отломила ещё.

* * *

Они уходили утром. Довакин уже сидел на лошади, лошадь уже стояла на дороге, на четырёх ногах, как нормальная. Серана задержалась у ворот.

— Курьер, — сказала она. — Мой отец знает, что ты есть. Он велел своим перехватывать твою почту. Велел не называть при тебе имён. Особенно его.

— Я видел приказ. Довакин показал.

— Тогда ты знаешь, что он боится. Мой отец ничего не боится. Он три тысячи лет ничего не боялся. А тебя боится. Потому что ты можешь его найти. Если узнаешь имя.

Степан молчал.

— Я тебе скажу имя, — сказала Серана. — Не потому, что хочу, чтобы ты ему писал. Не пиши. Он ответит так, что тебе не понравится. Но если он тронет кого-то из твоих... — Она посмотрела на казарму, где спал Гхаруль. — Тогда ты должен знать, куда нести.

Она наклонилась к нему. Близко. От неё пахло холодом и капустой.

— Харкон, — сказала она. — Моего отца зовут Харкон.

Она выпрямилась. Пошла к Довакину. Довакин протянул ей варежку, и она вскочила на лошадь позади него, и лошадь тронулась, и они поехали по дороге на запад, к Солитьюду, к морю, к замку на острове.

Степан стоял у ворот и смотрел им вслед.

Потом достал полосу бересты. Процарапал одно слово. Положил в папку «Черновики». Рядом с двумя тире и Алдуином.

«Харкону».

В углу зрения мигнул конверт, похожий на конверты Моры, только кайма у него была тёмно-красная.

Отправитель: Х.

Курьер. Моя дочь была у тебя. Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё место.

Глава 35. Форт стражи рассвета

Проверка пришла на почтовый двор в четверг, в полдень, когда солнце стояло выше всего.

Это было, как потом объяснил Степану старший проверяющий, не случайно.

Их было двое. Первый — орк, широкий, как дверь сарая, в кожаном доспехе с металлическими пластинами, с топором на поясе и арбалетом за спиной. Второй — парнишка лет восемнадцати, худой, веснушчатый, с таким же арбалетом, который был ему великоват, и с толстой тетрадью под мышкой. Парнишка смотрел на двор с восторгом новобранца, которому впервые доверили настоящее дело.

— Дурак, — представился орк. — Стража Рассвета.

— Это имя, — быстро добавил парнишка. — Его так зовут. Дурак. Он не ругается. Я Агмаер.

— Степан, — сказал Степан. — Начальник почты. Чем обязаны?

— Проверка, — сказал Дурак. — На вампиров. Плановая.

Лидия, стоявшая у ворот, положила руку на меч.

— Проверять приехали или стрелять? — спросила она.

— Проверять.

— Тогда зачем у вас арбалеты взведены?

Дурак посмотрел на неё. Подумал. Почесал клык.

— На всякий случай, — сказал он. — Если проверка не пройдёт.

* * *

Гхаруль вернулся из Вайтрана накануне, здоровый. Жрица Даника три часа молилась над ним в храме Кинарет и влила в него столько зелий, что он, по его словам, теперь светился в темноте. Шея зажила. Глаза остались жёлтыми, но они у него и были жёлтыми, как у всех орков. Он сидел на ступеньках казармы и смотрел, как Дурак расхаживает по двору.

— Это кто? — спросил он Степана.

— Стража Рассвета. Приехали проверять, нет ли у нас вампиров.

Гхаруль подумал. Потрогал шею, там, где были ранки.

— Я теперь не вампир, — сказал он. — Даника сказала. Я чистый.

— Я знаю.

— А он знает?

— Сейчас узнает.

* * *

Агмаер раскрыл тетрадь. Тетрадь была исписана мелким, старательным почерком, по пунктам, с подпунктами.

— Методика, — сказал он, сияя. — Три признака. Мы их разработали в форте. Ну, Исран разработал. А я записал. — Он повёл пальцем по строчкам. — Первый признак: вампир не ест чеснок. Второй признак: вампир не переносит солнца. Третий признак: вампир... — Он запнулся, перечитал. — Вампир странно выглядит.

— Странно — это как? — спросил Степан.

— Ну... — Агмаер посмотрел на Дурака.

— Бледный, — сказал Дурак. — Глаза. Клыки. Ночью ходит. Не помнишь его.

— Не помнишь? — переспросил Степан.

— Ну да. Вампирская магия. Посмотришь — а потом забудешь. — Дурак пожал плечами. — Известное дело.

Степан ничего не сказал. Он почувствовал, как внутри у него что-то нехорошо ёкнуло.

— Начнём с чеснока, — сказал Агмаер.

* * *

Гудрун вынесла хлеб с чесноком на большом подносе, сама, и вид у неё был такой, будто ей очень хочется сказать этим двоим что-нибудь, но она пока сдерживается. Хлеб был горячий, с хрустящей коркой, натёртый чесноком так щедро, что запах пошёл по всему двору, и даже лошадь у колодца перестала жевать и подняла голову.

Сотрудники выстроились в очередь. Квинт взял ломоть, откусил, прожевал и сказал, что в легионе давали хуже. Эрик взял ломоть и откусил, и сказал, что это пойдёт в сорок восьмой куплет. Лидия взяла ломоть и откусила, глядя Дураку прямо в глаза. Сигне откусила. Ходит-Под-Дождём откусил и задумчиво облизнулся. Бьорнульф откусил, закашлялся, но проглотил. Гхаруль съел два ломтя.

М'айк отказался.

— М'айк не ест чеснок.

Дурак и Агмаер переглянулись.

— Почему? — спросил Дурак.

— Каджиты не едят чеснок. Чеснок для каджита — это как... как для норда есть сапог. Можно. Но зачем?