Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 81

Он отложил пачку.

— Их сто сорок три, — сказал он. — Претензий. Квинт посчитал. Я пробовал вам доставить. Окно говорит: «Адресат найден». Я прихожу — вы в склепе, или на горе, или в пасти у медведя. Я протягиваю письмо. Вы берёте. Вы же всё берёте. Кладёте в мешок. И не расписываетесь. А без подписи — не вручено.

Серана повернулась к Довакину.

— Ты воруешь тарелки?

Ведро не двинулось.

— Сто сорок три претензии, — сказала Серана. — Ты украл у кузнеца молот. У трактирщицы рулет. У мага — обед.

Ведро не двинулось.

— Мне три тысячи лет, — сказала Серана. — Я дочь самого древнего вампира Скайрима. И я путешествую с человеком, который ворует обеды у магов. — Она протянула руку. — Давай перо.

Степан протянул ей гвоздь.

— Бумаги нет. Только береста.

— Неважно. — Серана взяла первую претензию. Процарапала внизу, быстро, чётко, красивым старым почерком, с завитками: «Получено. Серана, за него». Взяла вторую. Тоже. Третью. — Он не будет расписываться. Он никогда ничего не подписывает. Я это уже поняла. Он кивает. Подписывать буду я.

— Вы можете? — спросил Степан. — За него?

— Я его спутник. По договору. Он кивнул. — Серана процарапала четвёртую. — Это обязательство. Значит, я могу.

Окно в углу зрения у Степана мигнуло. Задумалось. Проверило что-то.

Получатель: Довакин. Подпись получателя: Серана (доверенное лицо). Принято.

— Принято, — сказал Степан удивлённо.

— Конечно, принято, — сказала Серана, не поднимая головы. — У меня три тысячи лет опыта подписывать бумаги за мужчин, которые молчат. Отец тоже никогда ничего не подписывал. Мать подписывала.

* * *

Претензии кончились через полчаса. Серана расписалась за все сто сорок три. Под конец у неё затекла рука, и она перехватывала гвоздь, как кинжал.

— Дальше, — сказал Степан, — благодарности.

Это была вторая полка. Поменьше.

— «Довакину. Спасибо, что спас мою дочь от бандитов. Лукан Валерий, Ривервуд». «Спасибо, что убил великана, который ел моих коров. Фермер, Вайтран». «Спасибо, что принёс мне Коготь. Лукан Валерий, Ривервуд. Второе письмо. Вы не расписались за первое». — Степан посмотрел на ведро. — Он вам два раза писал. Хороший человек. Расписаться за благодарность не трудно.

Серана расписывалась.

— А это что? — спросила она, кивнув на самую верхнюю полку. Там лежал один лист. Большой. Свёрнутый в трубку. Перевязанный шнурком из грубой шерсти.

— Это, — сказал Степан, — я сам боюсь трогать.

— Почему?

— Это от Седобородых.

Ведро медленно поднялось. Посмотрело на верхнюю полку.

— Они не разговаривают, — сказал Степан. — Ну, вы знаете. Они кричат. Голосом. Поэтому пишут. Но они пишут так же, как кричат. Мне это Климмек из Айварстеда принёс, он им наверх припасы носит, семь тысяч ступеней. Сказал, ему вручили наверху и велели: лично в руки. — Степан помялся. — И велели ещё передать: «Открывать на открытом месте». Я не понял, почему.

Серана посмотрела на Довакина.

— Открой, — сказала она.

Довакин подошёл к стеллажу. Протянул варежку. Снял свиток. Развязал шнурок.

Свиток развернулся сам.

Степан не успел ничего понять. Он видел только, что на листе была одна строка, одно слово, написанное огромными угловатыми буквами драконьего языка, так глубоко процарапанными, что пергамент местами прорвался. А потом слово сказало себя.

— ДОВАКИИИИИН!

Сортировочную тряхнуло. С сорока стеллажей разом сорвалось всё. Письма, свитки, посылки, береста взлетели в воздух, как стая птиц, и закружились, и понеслись к дверям, к окнам, в стены. Квинт, стоявший у двери, упал. Степана отбросило к стене, и он сполз по ней. Серана устояла, вцепившись в косяк, и плащ на ней раздуло, как парус.

Довакин стоял посреди сортировочной. Неподвижно. С пустым свитком в руке.

Потом наступила тишина.

Медленно, кружась, на пол оседали последние письма. Одно опустилось Степану на голову. Он снял его. Прочитал адрес. «Апокриф. Филиал». Отложил.

— Открывать на открытом месте, — сказал он слабо. — Понятно теперь.

Серана отпустила косяк. Поправила плащ. Посмотрела на разгромленную сортировочную, на Квинта на полу, на Степана у стены, на Довакина с пустым свитком.

— Ну, — сказала она. — Он прочитал.

Ведро повернулось к ней. Кивнуло.

— Что там было написано? — спросила Серана.

Довакин посмотрел на свиток. Потом молча свернул его, сунул в мешок и пошёл к выходу.

— «Вернись в Высокий Хротгар», — сказал Квинт с пола. — Наверняка. Они всем это пишут.

* * *

Самым последним, в самом низу стеллажа, под слоем перевёрнутых претензий, Квинт нашёл ящик. Тяжёлый. Деревянный. Обитый железом. С наклейкой: «Довакину. Отправитель: Довакин».

— Это что? — спросил Квинт.

Степан посмотрел на наклейку. Посмотрел на ведро.

— Вы сами себе отправили посылку?

Ведро не двинулось.

Квинт поддел крышку ломом. Крышка отлетела. Внутри, плотно, одна к одной, лежали сырные головы. Эйдарский сыр. Тридцать семь штук.

— Тридцать семь, — сказал Квинт. — Он отправил себе тридцать семь сыров. Через нас. Сам себе.

— Зачем? — спросила Серана.

Степан понял раньше всех. Он вспомнил свой первый дом в игре, на ноутбуке в общаге. Сундук, набитый доверху. Мешок, в который ничего уже не лезло. Красную надпись внизу экрана.

— Он перегружен, — сказал он. — Ему некуда было класть. И он нас... — Степан посмотрел на стеллаж до потолка. — Он нас как склад использует.

Серана посмотрела на Довакина. Долго.

— Он всех так использует, — сказала она. — Меня тоже, наверное. Я пока не поняла, для чего. Но мне, в общем, нравится, что пока не поняла.

Довакин подошёл к ящику. Взял одну головку сыра. Подумал. Положил обратно. Закрыл крышку. Посмотрел на Квинта.

— Хранение, — сказал Квинт мрачно. — Сто септимов в месяц. За три месяца. Триста. Плюс погрузка.

Довакин сунул варежку в мешок, достал кошель и, не глядя, высыпал Квинту на стол горсть монет. Потом ещё горсть. Потом курицу.

— Курицу не надо, — сказал Квинт.

Довакин забрал курицу обратно.

* * *

После обеда Степан пошёл в филиал.

В Апокрифе было тихо. Пятьсот Лет сидел за каменным столом и сортировал письма, бережно, по одному, раскладывая их щупальцами по стопкам. На балахоне у него висела береста с именем, и он то и дело трогал её, будто проверяя, на месте ли.

— Справочная, — сказал Степан к бассейну.

Мора поднял волну глаз. Не все. Половину. Мора последние дни смотрел на Степана меньше, чем раньше, и Степан не знал, почему.

— Опиши.

— Жена Дозорного Толана. Он погиб в склепе Димхоллоу, недалеко от Морфала. Он ей не успел написать.

— Плата, — сказал Мора. — Факт. По твоему выбору.

— Гречка, — сказал Степан.

— Что?

— Гречка. Это крупа. У нас её едят. Варят. С маслом. Или с молоком. Или с тушёнкой. Её нельзя переваривать, а то она становится как клей. Пропорция — один к двум. Соль по вкусу. Всё.

Глаза Моры медленно моргнули.

— Пресно, — сказал Мора.

— Я предупреждал.

Над бассейном в воздухе медленно проступило имя. Зелёное, неяркое, как будто Мора сделал это без всякого удовольствия.

«Ингрид. Морфал. Дом у болота».

— Спасибо, — сказал Степан.

— Гречка, — сказал Мора вслед. Задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — Один к двум. Курьер. А что такое «тушёнка»?

— Это следующий факт, — сказал Степан. — В следующий раз.

* * *

Записку Толана он доставил вечером. В Морфал. В туман. В маленький дом на сваях у самого болота, где у окна сидела женщина и чинила сеть.

Он протянул записку. Без конверта. Как была. Женщина взяла. Прочитала. Медленно, шевеля губами.

«Если это читают — значит, мы не дошли. Я хотел написать жене. Почта не берёт до Морфала, там вампиры. Не успел. Если найдётся курьер, которого все забывают, пусть передаст ей, что я...»

Она дочитала до конца. До обрыва. Посмотрела на Степана.