Вам письмо. Лично в руки (СИ), стр. 8

Головы исчезли.

Степан постоял на коленях. Потом сел. Потом лёг на спину прямо в грязь, раскинув руки, и смотрел в серое небо, из которого сыпался дождь, и дышал.

— Надо записать, — сказал он вслух. — Вручил письмо — уходи сразу, не стой и не жди.

Голос был хриплый, и от разговора болела челюсть. Он полежал ещё. Потом открыл сумку, нашёл во внутреннем кармашке письмо для Хульды, сухое, целое, и посмотрел в угол зрения.

«Адресат найден».

Он нажал, не вставая.

* * *

Хульда уронила кружку.

Он стоял посреди зала «Кобылы», мокрый, в грязи с головы до ног, с разорванной рубахой и с огромным синяком на скуле, и протягивал ей письмо, и рука Хульды взяла его сама, а кружка, которую эта рука перед тем держала, упала на пол и покатилась под стол.

— Ты кто такой? — спросила Хульда тихо.

— Прочитайте, — сказал Степан. — Там написано.

Она прочитала. Потом полезла в карман передника, достала вчерашнее письмо, развернула оба рядом на стойке и долго сравнивала кривые угольные буквы. Почерк совпадал, отпечаток пальца на сургуче тоже.

— Бочки, — сказала она наконец, будто вспомнила, хотя Степан видел, что не вспомнила. — Боги, что с тобой? Кто тебя так?

— Бандиты. С обрыва скинули.

— С обрыва. — Хульда посмотрела на его бок, на прореху, на синяк. — И ты живой.

— Я, кажется, всегда живой, — сказал Степан. — Можно воды? И чистую рубаху, если есть. Я отработаю.

Рубаху ему дали старую, чужую, большую, пахнущую дымом, и он долго сидел у очага в этой рубахе, держал кружку горячего мёда двумя руками и дописывал правила. Рука дрожала, буквы выходили ещё кривее.

8. Убить меня нельзя: после смертельного удара я падаю на колено и встаю. А больно бывает по-настоящему.

9. Если вручил письмо и остался на месте, через пару минут защита кончается, и меня снова можно бить.

10. Всегда держать при себе второе письмо, чтобы было куда уйти.

Десятый пункт он подчеркнул два раза.

* * *

Ульв стоял у ворот там же, где и утром, переминаясь на здоровой ноге. Увидев Степана в чужой рубахе и с синяком на половину лица, он хмыкнул.

— Почтарь? Это кто ж тебя так?

— Ульв, — сказал Степан. — Помните, вы рассказывали про пенсию? Ярл обещает, форма кончилась, печатают в Солитьюде.

— Не помню, чтобы рассказывал. — Ульв нахмурился под шлемом. — Но печатают, это да. Третий год.

— Давайте я напишу вам прошение. Без формы. Просто письмо ярлу от вас, лично в руки. Вы поставите крестик, я отнесу.

— Ярлу? — Ульв засмеялся невесело. — Парень, к ярлу просто так не ходят. Там Айрилет. Там стража. Там управляющий, который тебя без записи даже к лестнице не пустит.

— Я пройду, — сказал Степан.

Ульв посмотрел на него долго. Потом на свою ногу. Потом пожал плечами так, как пожимает плечами человек, который давно перестал ждать и поэтому ничего не теряет.

Прошение Степан писал на ступеньках у ворот, положив лист на колено, а Ульв диктовал. Получилось коротко: служил двенадцать лет, при обороне Западной сторожевой башни получил стрелу в колено, ногу не сгибает, ярл три года назад обещал пенсию, прошу выплатить. Внизу Ульв поставил крестик, большой и аккуратный, и смотрел на него с непривычной гордостью. Степан написал сверху: «Ярлу Балгруфу. Лично в руки». Капнул сургуч, придавил пальцем.

Исходящее. Получатель: Балгруф. Адресат найден. Время доставки: сейчас.

Обратное письмо, Хульде, лежало во внутреннем кармашке.

Он нажал.

* * *

Зал Драконьего Предела был длинный и высокий, с тёмными деревянными балками под крышей, с длинным очагом посередине и с троном на возвышении в дальнем конце. На стенах висели щиты и знамёна. Вдоль очага стоял стол, заваленный картами, и над картами склонились трое.

Один, в богатой синей одежде, с короткой светлой бородой, был, видимо, ярл. Второй, пожилой, в бархатном камзоле, с лысиной и с пером за ухом, держал в руках какой-то свиток. Третьей была высокая серокожая женщина с красными глазами, в тяжёлых доспехах, с мечом на поясе, и меч этот был уже наполовину выдернут из ножен, когда Степан появился в двух шагах от стола.

Меч остановился и, помедлив, вернулся в ножны. Красные глаза смотрели на Степана так, будто запоминали, куда бить, когда будет можно.

— Добрый день, — сказал Степан. — Доставка. Ярлу Балгруфу, лично в руки.

Ярл протянул руку и взял письмо. Посмотрел на свою руку, потом на Степана, потом на серокожую женщину.

— Айрилет, — сказал он ровно. — Как он здесь оказался?

— Не знаю, мой ярл, — ответила Айрилет таким голосом, каким сообщают о пожаре. — Я его не пропускала. Никто его не пропускал.

Ярл сломал печать и прочитал. Читал он быстро, по-хозяйски, как читают счета. Дочитав, протянул лист пожилому, с пером за ухом.

— Провентус, тут про Ульва со стены. Ему стрелу в колено всадили. Это правда?

Провентус пробежал письмо глазами, поджал губы.

— Правда, мой ярл. Он подавал прошение устно. Я ему объяснял, что нужна форма. Форма...

— Кончилась, — сказал ярл. — Знаю. Печатают в Солитьюде.

Провентус покраснел.

Степан стоял и молчал. Курьер на этом месте должен был уйти. Но он подумал о крестике, который Ульв рисовал с такой гордостью, и о пункте девятом, и о трёх бандитах, которые ждали на дороге ровно две минуты.

— Мой ярл, — сказал он. — Извините. Мне нужна резолюция. Подпись на прошении. Без неё он не получит ни медяка, потому что через час никто в этом зале не вспомнит, что я здесь был. А бумага останется.

Айрилет медленно повернула к нему голову.

Ярл смотрел на него долго. Взгляд у него был тяжёлый и очень внимательный, взгляд человека, который ежедневно решает, кого казнить, кого помиловать, а кому повысить налог.

Потом он взял у Провентуса письмо, макнул перо в чернильницу на столе и написал поперёк листа одно слово. Расписался. Сунул лист обратно Провентусу.

— «Выплатить», — сказал он. — С завтрашнего дня. И за три года задним числом. Провентус, ты понял?

— Понял, мой ярл.

— Хорошо. — Ярл повернулся к Степану. — Теперь ты. Ты прошёл через мою стражу, через Айрилет и через двойные двери, которые запираются изнутри. Ты стоишь у моего стола в рубахе с чужого плеча и говоришь, что через час я тебя забуду.

— Да, мой ярл.

— Это правда?

— Пока со всеми так, мой ярл.

Ярл помолчал. Где-то в очаге треснуло полено.

— Провентус, — сказал он, не отводя глаз от Степана. — Возьми чистый лист. Пиши. «Приставить хускарла к...» — Он запнулся, нахмурился, и Степан понял, что ярл уже пытается вспомнить, как его зовут, и не может, хотя Степан не называл имени. — «...к этому, как его. Курьеру». Где ты живёшь, курьер?

— В «Гарцующей кобыле». Крайняя комната наверху.

— «...проживающему в «Гарцующей кобыле», крайняя комната. Чтобы знать, где он и что делает». Пиши. Отдашь Лидии. Пусть ходит за ним и докладывает.

Провентус писал, скрипя пером. Айрилет смотрела на Степана. Ярл смотрел на Степана.

— Мой ярл, — сказала Айрилет. — Он опасен.

— Он принёс мне прошение калеки со стены, — сказал ярл. — Если бы он хотел меня убить, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Мне интереснее, кому ещё он может принести письмо.

Степан почувствовал, как в воздухе что-то слегка ослабло, как ремень, который долго держали натянутым. Он вспомнил дорогу, дождь и рыжую бороду.

— Всего доброго, мой ярл, — сказал он быстро, повернулся и пошёл к дверям, не дожидаясь, пока Айрилет вспомнит, что меч у неё на поясе.

Двойные двери он открыл сам. Они действительно были заперты изнутри, на тяжёлый засов, и засов поддался под его рукой легко и послушно, как будто всё это время ждал только его.

* * *

Пенсию Ульву выплатили на следующее утро. Степан узнал это, когда проходил мимо ворот: Ульв стоял на посту, перенеся вес на правую ногу, и держал в ладони небольшой кожаный кошель, и вертел его, и разглядывал так, будто впервые в жизни видел кошель.